праведники

Да, скажете вы, легко распоряжаться чужим. А когда «прижмет» так, что от страха слова не вымолвишь, что покажется тебе, будь-то бы, конец света наступил, – сможешь человеком остаться? Это уж кто как. В период «застоя» было дело. Тогда рабочих рук не хватала так, что на свекольное поле выгоняли всех, кто только мог в руках сапу держать. И конторских тоже. Нина Дмитриевна тогда членом правления колхоза была – «затыкали» ею бреши всякие в колхозном производстве. Авторитет среди односельчан у нее был не меньше, чем у председателя колхоза, а решала она вопросы производственные без сложных идеологических надстроек. Непонятно было: почему люди ее слушались, и никогда ей не перечили? Она говорила так: «Хотите, чтобы было легко работать? Начинайте из самого трудного места…»
Посреди лета дело было. Конторские женщины, было их душ двенадцать, свой участок свекольного поля обрабатывали уже третий раз. Рядом с Ниной Дмитриевной, справа, работала ее дочь – помогать маме пришла, а слева – беременная на седьмом месяце молодая женщина.
День был чудесный. Солнце милосердно, сквозь сизую дымку, ласкало землю и все, что было на ней, а чуть заметный ветерок дышал в лицо настоем целебных трав и, нежно прикасаясь к телу, навевал истому да мысли всякие греховные… Дочка разделась до купальника — а почему б не позагорать? Если не Черное море, то Зеленое…
И вдруг послышался какой-то шум утробный и глубокий, как львиный рев, рвущий душу на части. Тайфун? Торнадо? Смерч? Все вместе! Перекатываясь по полю огромным валом, катилась на женщин беда несусветная. Бежать некуда, укрыться негде. Кто-то завопил: «Конец света! Конец света!» Забегали женщины, засуетились, и только одна Нина Дмитриевна осталась спокойной: «Конец, так конец. И конец встретить по-человечески надо». Она сделала всего один шаг влево(!), усадила свою беременную соседку на землю, ткнула головой в свой подол и склонилась над ней, защищая собой от стихии.
Да, здесь можно говорить о мужестве и самоотверженности, о героизме и отчаянной смелости…, но почему она не к дочке своей пошла, а чужой женщине? Как ей удалось победить свой материнский инстинкт и в такой трудный момент понять то, кому больше всех нужна ее помощь!? Узрев в этом вопиющую несправедливость, дочка кинулась к маме и тоже присела у ее ног. Потом женщины, одна за другой, пристроились, насколько это было возможно, вокруг Нины Дмитриевной. Нет, она не могла укрыть всех, просто рядом с ней не было так страшно.
Беда промчалась так же быстро, как и налетела, оставив после себя устланное градом поле. Градины были размером с куриное яйцо. И не град то был вовсе, а куски льда с острыми, рваными краями. Чудо было в том, что никто серьезно не пострадал. Безусловно, больше всех досталось защитнице: вся спина под платьем была сплошным синяком, открытые руки и ноги посечены до крови…

Год 1937. По стране прокатился каток репрессий. В истории человечества такое не раз случалось. Была Французская революция, Варфоломеевская ночь, Средневековые погромы, а в дни Христа, было «Избиение младенцев». Мы говорим: «Власть была такая». Нет, не власть такая, а нечестивцы при власти! Откуда ни возьмись, появляются вдруг «защитники свободы, демократии, прав, интересов…», «освободители угнетенных, обездоленных, порабощенных, бедных…», «борцы за дело боже, за дело правое, за мир во всем мире, за…» — всех не перечислишь. Только суть их всех одна – нечестивая суть!
Но у нас уговор: не писать о нечестивцах. Ничему доброму от них не научишься, и нет предела человеческой низости. Поговорим о праведниках.

Так вот: в сентябре месяце 1937 года в селе Котюжани Мурованокуриловецкого района, под бравурные доклады «верных ленинцев» о повсеместной победе над «врагами народа», был отрыт детский дом на сто двадцать душ для малолетних детей врагов народа. В бывшем помещичьем подворье разместили хозяйственные службы, а в доме оборудовали несколько спален, столовую, канцелярию, медпункт и заселили его детьми возрастом от трех до семи лет.
Нет, в официальном названии вновь созданного учреждения не было сказано, что дети из семей репрессированных, но об этом знали все. Уж очень отличались они от беспризорной шпаны. Даже в казенном одеянии они выглядели облагороженными хорошим воспитанием и уходом. Дети остерегались неухоженных грязных мест во дворе, не ругались матом и часто плакали. Они не умели терпеть обиду молча и не робеть до полусмерти от сурового голоса воспитателя. Они никак не могли научиться стоять в шеренге, ходить строем, а случайно испачкав одежду или руки, впадали в беспредельное уныние. Городские дети с порядочных и зажиточных семей. Не к такой жизни готовили их родители.
Именно такие семьи подверглись репрессиям. У них были квартиры, мебель, одежда. А что было у их классовых врагов? Что было у тех, кто свое воспитание получал в ватагах беспризорников, в «республиках ШКИД», в колониях для малолетних преступников? Кем были их родители? Купцами? Помещиками? Священниками? Нет, детей состоятельных граждан, было меньше всего среди безграмотных беспризорников. Для создания нового государства нужны были грамотные кадры, а потому они были востребованы новой властью и большинство из них сумели обустроить свою жизнь… до поры, до времени. Очень скоро им напомнят об их происхождении, и это будет главным в обвинительном приговоре.
В середине тридцатых годов в ряды НКВД влилось пролетарское (из бывших беспризорников) пополненные с «холодным сердцем и чистыми руками». Слово «пролетарий» значит – «неимущий». У них действительно ничего не было, кроме беспощадной ненависти и желания отомстить за свое унижение, за голод и холод. В слезливой, жалостливой песне «Генералы песчаных карьеров», эта ненависть прорывается наружу в словах: «О если б мне
Злобные от своей ущербности (неимущие, невоспитанные, необразованные), а потому беспринципные и аморально разложившиеся субъекты вершили свой суд над теми, кто был успешен, кто умел и любил трудиться…
Где-то, в году 2002 мне довелось побывать в этом детском доме, и я с удивлением обнаружил, что столь многозначащая и поучительная история этого заведения абсолютно неизвестна среди широкой массы народа. Почему? А что можно написать о праведниках?
И у меня самого, хотя прошло больше пятнадцати лет, не нашлось еще нужных слов и не сумел я осмыслить этот подвиг. Подвиг не одного дня, а всей жизни! Не раз я мысленно прокручивал эту историю, но она все еще не сложилась в законченный сюжет, еще не могу создать картину из разрозненных эпизодов…
Такую картину, чтобы она светилась изнутри нетварным светом так, как светится картина, висящая в вестибюле детского дома. С виду неказистая, без ярких красок, она почти незаметна в полутемном помещении. Висела она раньше в фойе местного клуба, но завсегдатаи потребовали: «Уберите ее отсюда! При ней танцевать невозможно…» Вот и принесли ее сюда – здесь ее дом, и вся история ее связана с этим местом.
Год 1941. Война. В самом начале войны поступил приказ: эвакуировать детский дом на восток. К тому времени директор и завуч были призваны в армию, но приказ надо было выполнить и одна из женщин, Ольга Енджиевска, берет на себя ответственность за детей и за все то, с чем была связанна их жизнь. Добровольно взяла, без приказа – не потому, что была смелая, отважная, честная… еще какая там? – настойчивая, умная…
Нет. Была она обыкновенной женщиной, матерью, которая боялась всего того, чего боится всякий человек, но которая все делала по воле Духа Божьего.

Собрали пожитки, погрузили детей на подводы и двинулись на восток, вслед бесконечной веренице беженцев. Скоро разбежались из детдомовского обоза воспитатели и нянечки пронизаны страхом за свою жизнь, а за ними и ездовые обернули назад – у одного конь захромал, у другого упряжь порвалась, у третьего – оглобля сломалась…
В Умань пришло 120 детей и шесть (вместе с директором) нянечек. Здесь и догнали их немецкие танки. Что делать дальше? Ольга Федоровна добивается встречи с высокопоставленным немецким офицером и требует: «Разрешите нам вернутся домой». Тот удивлен – он привык, что его просят, а эта женщина не похожа на просящую. В ней сила. И он распорядился выдать ей документ за его подписью, разрешающий передвигаться им по оккупированной территории.
Назад шли еще дольше. Начались осенние дожди, раскисли дороги, а, кроме того, каждый день надо было найти, чем накормить детей и где укрыть от непогоды. Пришли домой уже к зиме, с надеждой согреться и просушить одежду, но дом был разграблен местными жителями. Выломали окна, двери, полы – унесли все, что можно было унести. Первую ночь как-то переночевали, а на другой день взялись обустраивать свое жилище. Ольга Федоровна прошлась по жителям села с просьбой вернуть имущество. Некоторые послушались – возвратили то, что взяли, а перед некоторыми пришлось помахать бумагой выданной немецким офицером в Умани. А зря, потом ей вменят: «сотрудничество с немецкими оккупантами».
Она могла по-другому? Нет. Голодных, больных детей надо было согреть, накормить, одеть – времени думать о себе, не было. Правда однажды она сказала, как бы предчувствуя свою участь: «Меня расстреляют, если не немцы, то свои…»
Как жили и чем питались три года? Об этом в другой раз, а теперь только о том, что касается картины висящей в вестибюле детского дома в селе Котюжаны.
Ольгу Федоровну Енджиевску расстреляли «свои». Когда село освободили, ее по наветам доброжелателей арестовали, как пособника оккупантов и вскоре расстреляли. Говорят, что истинная причина была в другом: она была очень красива, и следователь НКВД всячески домогался ее, на что получил резко отрицательный ответ: «Может быть, что я и переспала с немцем, но то было ради детей. А теперь мои дети в безопасности, и я не позволю каждому псу поднимать на меня лапу…»
После смерти Сталина, местные жители и бывшие воспитанники детдома начали писать письма во все инстанции, с просьбой пересмотреть дело Ольги Енджиевской. В огромной государственной машине крутнулось маленькое колесико, и из Москвы приехал майор НКВД Безуглов, автор книги «Тайны Вервольфа». После его доклада Ольга Федоровна Енджиевска была посмертно реабилитирована и восстановлена в правах, а из Киева приехал художник и создал картину такой, какой он ее прочувствовал и почувствовал.
Я не разбираюсь в живописи, а потому говорить о ее художественной ценности не могу, но скажу, что первое впечатление было — так себе, — ничего выдающегося. Картина получилась сумеречная, невзрачная с непонятным замыслом. Вот только…
Получилось так, что после того, как мы побывали в детском доме, глава администрации отвез нас на другой конец района в православный монастырь. Нет, я ничего не запомнил из того, о чем нам рассказывал настоятель монастыря. Только глаза иконы Иверской Божьей Матери показались мне знакомыми. Где и когда я видел эти глаза, я понял только ночью, проснувшись в холодном поту от пережитого во сне. Снилась картина из детского дома, в центре которой стояла женщина с глазами Иверской Божьей Матери. Вдруг стало ясно, перед кем стоят детдомовцы и чего ждут. Они стоят на краю обрыва и ждут расстрела. Обреченным никуда бежать и уже никто их не защитит!
Мне очень захотелось рассмотреть картину повнимательней, а так, как я снимал ее на свою пленочную «мыльницу», то на другой день поехал в фотоателье распечатать снимки. В фотоателье печатают только качественные снимки, но, как оказалось, нужные мне кадры непригодны для печати. Не мудрствуя лукаво, я попросил фотокорреспондента Владимира Осмушка сделать для меня фотоснимок с этой картины. О часто выполнял мои заказы и, зная, что не останется внакладе, согласился. По дороге в Котюжаны мы несколько раз останавливались – Володя снимал пейзажи, а то просто телегу с сеном или трактор в поле. Когда въехали во двор детдома, он вдруг насторожено огляделся и, не выходя из машины, спрашивает:
— Ты хочешь, чтобы я снял эту картину?
— Да. А ты что знаешь о ней, что спрашиваешь?
— Два года назад, меня чуть было не уволили с работы из-за нее. Почему ты мне сразу не сказал, куда мы едем?
— Ты меня не спрашивал.
— Зря ты меня сюда вез. Эта картина не снимается. Несколько лет назад, кто-то из наших корреспондентов сделал материал об этом доме и картине, а я снимал. Все снимки получились, а там где должна была быть картина – пленка засвечена. И надо же было такому случится, что Паламарчуку(главному редактору) именно снимок к понадобился… Как он меня тогда ругал! Хотел уволить, но обошлось выговором.
— Володя, у тебя сейчас «Cenon» цифровой, — его не засветишь.
— А если с ним что-то случиться? Знаешь, сколько он стоит?
— Ты осторожно, сбоку зайди, издалека попробуй…
Что получилось? Посмотрите сами.
Большое белое пятно в центре картины невидимо на самой картине. Почему? Человеческие глаза улавливают ограничений диапазон электромагнитного излучения, которые наш мозг может преобразовать в видимый свет. Но вот цветовая модель RGB, которая используется при выводе изображения на экран монитора, со своей 24-битной глубиной цвета, способна передавать 16 777 216 его оттенков. Посмотрите на свой пульт управления через фотоаппарат телефона, и вы увидите то его излучение, которое невидимое простим глазом.
Вот так и с картиной! Эта картина излучает нетварный (Божий) свет. Она не отражает свет солнца или какого-то другого искусственного источника, — она сама излучает Свет. Такой же Свет излучают некоторые иконы, обладающие целебной силой…
Но вернемся к картине. Я много раз рассказывал и показывал друзьям и знакомым, обращая внимания на Дивный Свет, как на чудо… но, поверьте мне, только вот сейчас, еще, уже в который раз(!), рассматривая ее, я обнаружил внизу, на стене обрыва, тени двоих немецких солдат…, но присмотритесь: там еще одна тень с автоматом наизготовку. Эта тень ближе всех к обреченным – и на голове у солдата другая(!) не немецкая каска…
Им действительно некуда бежать и не на кого надеяться. Они обречены. Обречены умереть Праведниками…и жить вечно

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *