Почему мы выжили…

 

Изучая трагическую историю нашего народа, я всегда с некоторым удивлением и благоговением пытался понять, а почему мой род остался среди живых? Ведь слушая рассказы очевидцев о гражданской войне, о страшном голодоморе, о Великой Отечественной войне, понимаешь: шансов было ничтожно мало.

Практически не было шансов. И я уже чуть было не склонился к мысли, что случай и удача всему голова, но однажды, совершенна случайно, спросил об этом свою бабушку. Так, просто спросил, не надеясь на ответ – а что могла знать об этом безграмотная женщина!? Тем более что в голове ее, за долгие годы, перепутались в невообразимом порядке и события и люди.

— Ну вот.… А я все думаю: когда же ты меня об этом спросишь? А то все ищешь где-то… Шансов у нас, действительно никаких не было. В гражданскую то петлюровцы, было, резню устроили, то Буденный село поджог…

— Бабушка, да что ж ты такое говоришь: «Буденный село поджог»? Не мог Буденный такого сделать!

— А ты откуда знаешь: «мог» «не мог»? Спросил!? Так слушай! Люди, они, на все способны.… Только я не об этом. Я о том, почему мы выжили. Трудней всего было в тридцать третьем году. И землю, и хлеб у людей отобрали – живи, как хочешь. А я своего заставила отдать все самому. Он не хотел – страшно. «Я им покажу, – орал. – Кукиш они у меня получат, а не коней». Хотел в банду уйти. Только я ему так говорю: «детей твоих банда кормить не будет, нарожал – так корми! Или ты хочешь, чтобы и с тобой случилось то, что с твоим братом?»

— А что случилось с его братом?

— Ну, об этом тебе знать необязательно. Некрасивая это история, а он все-таки родня…. Впрочем, из его рода уже никого среди живых нет — некому будет обидеться, если, вдруг,  вздумаешь попрекнуть кого словом. Так, что послушай, пусть для тебя наука будет.

После того, как петлюровскую армию разбили, разбрелись его солдатики, кто живой остался, по домам. И многие из наших, сельских, в том  числе и брат твоего деда, вернулись в село.

А так, как работать они разучились, пока воевали, то собрались в банду и грабили беззащитных людей. Власти, тогда в селе, никакой не было. Так, проедет через село часть воинская, мужиков, кто не успеет спрятаться, заберут на службу, и опять бандиты  в селе хозяйничают.

Так уже въелись, что просто сил не было. У кого телку, у кого коня – прямо посреди белого дня, придут, заберут –  и молчи, а то и тебя пристрелят. А однажды двух буденовских разведчиков повесили на вербе при дороге. Буденовцы прискакали на конях и никого, и ни о чем, не спрашивая, стали жечь село.

Многие тогда пострадали, а меньше всех виновные. И так они после этого распоясались – мочи нет. Видать решили, что Бог вместе с ними. А иначе, чего бы они, на Пасху, вперед всех попытались втиснуться в церву. Кто-то из людей крикнул: «Бей их…». И тогда все, как один, выступили. Переловили всех бандитов и в погреб закрыли – кого возле церкви не было – из дома забрали.

Кто спрятался – за того брата, или сына, или отца забирали. Никого не щадили. Но бить в день Пасхи не стали. На другой день. Вытаскивали по одному из погреба, заворачивали в большое покрывало и кто, сколько хотел, столько были. Из тридцати шести бандитов только пятеро, в том числе и брат твоего деда, в живых осталось и то покалеченные…. А остальных прикопали на скотомогильнике, как падаль. Страшно впасть в руки обозленного народа….

Так, что дед твой знал, что такое: пойти в банду. Коней он очень любил, когда отводил на колхозную конюшню – плакал, как маленький ребенок. И земля у нас было ухожена…. Он ведь не всегда был таким. После уже опустился, пить начал. А как вернулся с фронта – герой — вся грудь в крестах. Дослужился в армии до хорунжего.

Это чин такой — важный чин. А я бы за другого и не пошла. Когда мы поженились, нам земли наделили пять десятин, потом мы еще прикупили. Дед, он такой был… — Икаром его прозвали. Это целая история. Одного года, не помню какого, вывелось у нас гусей целое стадо.

Я уже прикинула себе: сколько подушек сделаю, перину пошью – только одного дня, услышав из поднебесья крик своих диких сородичей, поднялась моя «перина» вслед за ними и улетела. Навсегда. Дед раскричался: «Почему крылья не подрезала!? Почему в клетку не закрыла!?»

А я ему говорю: «Пусть летят. Ты бы посмотрел, как они красиво полетели. Круг над полем сделали, поднялись в самое небо, и улетели. Люди, ведь, так не могут». Он от этих слов заболел. Задумал и себе полетать: крылья с ржаной соломы сплел, залез на сарай и… полетел. Меня Иван Данилович, учитель школьный, встретил – говорит: «Ваш муж как Икар…» и рассказал историю про того Икара, что к солнцу поднялся. А я ему говорю: «И, правда, Икар. Только тот Икар слишком высоко поднялся, а мой ожоги получил тут же, за сараем, в крапиве».

Ивана Даниловича в тридцать седьмом забрали. Говорили что он «враг народа», «шпион». Насчет «врага народа» — не скажу — он мне ничего плохого не сделал. А вот «шпион» — может быть. Очень он много знал о разных странах, о людях…. Ну откуда бы он знал про того Икара, если бы сам там не был?

Ему бы поменьше говорить, рассказывать – люди разные бывают. В то время надо было уметь молчать и уметь отдать. Труднее всего было — отдать. Не многие сумели. Вот кто не отдал – тех или расстреляли, или в Сибирь отправили. Время такое было – злое время. К нам, раза три, продотряд наведывался – зерно все забрали и жернова разбили, а корову из сарая не вывели, мы ведь колхозниками числились.

— Да, коров тогда оставляли добровольцам. Только толку от той коровы – кормить-то нечем. Разве что под нож?

— Многие так и сделали. Но мясо, без хлеба — это не пища. Все, кто так делал, помирали. Умирали и те, кто ел падаль, или людей. Они ставали похожие на зверей – полностью теряли человеческое подобие, глаза уходили под лоб, вместо ногтей — когти отрастали… не дай Бог тебе это увидеть.

А я всегда молилась Богу так: дай мне мудрости правильно поступать, и не дай мне увидеть смерти своих детей. Со мной, Господи, можешь делать что хочешь, только к детям моим смерть не подпускай. Иначе я буду плакать тебе всю вечность.…

Так оно и было. Будь-то бы, кто меня за руку вел. Корову мы до весны докормили соломой с крыши, осокой с болота. Весной, когда уже все зазеленело, трудней всего было – умирали люди, как мухи. Казалось бы: только день еще протяни и дальше будет уже лучше. Многие этого дня не пережили.

А у меня корова была. Раз в сутки ее доила и молока-то не больше литра, а все же выжили. Только я так понимаю: корова здесь не причем. Главное было в том, что я сумела отдать, и один раз, и другой, и третий — то самое ценное, что у меня было.

Один раз коней отдала – корова осталась, другой раз… Ми ведь, кроме того, что были голодные, еще и работали в поле – свеклу пололи. Вывезут нас на поле – там день просидим, а вечером назад. Назад не все ехали – многие там и умирали. Работники…. Мы-то ведь не на работу ехали – в поле вывозил колхоз обед, какую-то бурду жиденькую. Не каждый день вывозил, но для многих, то было все, чем они могли подкрепиться.

Ездила на поле и Мария К. и не одна, а со своим первенцем Ефимом. Было ему тогда года три-четыре, а на вид, так, не больше двух – одни кости да кожа и живот, как барабан. Одного дня прождали обеда часов до четырех – ясно, уже не привезут, стали расходиться, прятаться одна от другой – если что у кого было поесть, так ни с кем не делились, каждый свое втихомолку жевал.

А у меня тогда молока целая четвертушка была. Я каждый день корову подою, себе четвертушку налью, а остальное между детьми и мужем разделю. Кто подобного не пережил, то ему трудно понять какое у меня богатство было.

Так вот: я к одной копне прошлогодней пошла, а Мария к другой, к своему Ефиму. А что ей там было делать с пустой миской? Смотрю: она ко мне направилась, быстро так идет, сколько есть сил. Я молоко спрятала и вид на себя такой напустила: нет у меня ничего, а если и есть, то я тебе не дам. Мария, это еще с полдороги поняла, а все равно идет. Только тише уже. Может, надеялась отобрать у меня что было силой. Но это ей вряд ли удалось бы. Сил-то у нее не было – одна надежда в спину толкала.

Пришла, стала напротив, говорит: «Умирает мой Ефим. Пошла от него, не могу смотреть». А глаза смотрят, не мигая, и кричат: «Дай. Я же знаю: у тебя что-то есть. Дай». Отдала я ей то молоко.

Очень я не хотела, а почему-то отдала. Она горлышко рукой закрыла, а сверху еще и платок с плеч накинула – боялась, наверное, чтобы самой не выпить и, шатаясь, пошла к своему Ефиму.

А я сидела и плакала. Мне было обидно и очень жалко себя. Ну не умер он сегодня – умрет завтра, а я теперь целые сутки должна терпеть. Я плакала за той четвертушкой молока, больше, чем дед за лошадьми. Но Ефим, видишь, не умер. У него теперь внуков и правнуков, полсела. И наших не меньше, вот только разъехались все…

— Не пойму я тебя, бабушка. Ты считаешь, что Бог сохранил жизнь нашему роду за то молоко?

— Не поймешь потому, что вы, молодые, не знаете цену жизни. Не за молоко, а за то, что сумела его отдать. Мне всегда завидовали: «живешь ты – говорили – как заговоренная. Три войны пережила, голод, оккупацию, а ничего ни тебя, ни твоих детей не берет».

Берет, только я виду не подаю. Думаешь, мне легко было во время войны. Петр воевал, двоих девчат угнали в Германию, четвертый, Павлик, партизанил. Остальные мал-мала-меньше и дед больной.

А в сорок втором году прибилась ко мне еврейка молодая с ребенком. Пришла, просит: «Пустите меня, тетенька, пожить у вас» и сережки мне золотые протягивает. Я ее говорю: «Не надо мне твоего золота. Не хочу я, чтобы мне за него голову оторвали. Живи так. Но кормить я тебя задаром не буду – будешь работать».

Только какая с еврейки в огороде работница!? Вытопчет больше. Зато рукодельница, она, была хорошая. Она меня научила, и кружева плести и вышивать. Я посадила ее за ткацким станком у окна – так, что если кто и войдет, то не сразу заметить. Она там и шьет и вяжет всю неделю.

А я в воскресенье на базар вынесу – так с руками отрывают. Особенно немецким солдатам ее кружева и вышивки нравились. Меняли у меня на тушенку, хлеб и отправляли посылками в Германию.

А ребенок ее с моими играл. Кто там к ним приглядывался — где мои, а где чужые…. Потом ее забрали. Василий Л., сосед наш, он тогда в полиции служил, пришел еще с одним таким… и увели. Так я ее больше и не видела.

Думаю, если бы она жива была, приехала бы ко мне обязательно. Соней, ее звали. Когда уходила, говорит мне: «Не плачьте, тетенька, не переживайте за меня. Теперь я ничего не боюсь. Никому я ничего плохого не сделала – что ж мне боятся? – это она так потому, что я ее учила: если зла никому не сделала, то и боятся нечего. – Прощайте, тетенька. Я буду молиться за вас и за детей ваших».

Думаю, что и по ее молитве все мои дети живыми вернулись – только Петра в голову ранило на фронте. До сих пор перед глазами все стоит: она высокая, стройная, с ребенком на руках, как Матерь Божья, и этих два «огрызка» плетутся позади — штаны пузырями и сами сгорбатились от страха…. Я ведь и Василия от голодной смерти спасла. Только рассказывать об этом не хочу.

— Нет уж, бабушка, из песни слов не выбросишь. Рассказывай все.

— Ну, он не наш, не сельский. В тридцать третьем году, Киряна, соседа нашего, забрали в Сибирь – не сумел он добровольно отдать ветряка… ветряную мельницу, а в дом его поселили приезжую женщину с ребенком.

Из наших, никто бы не сел в чужой дом. Откуда они приехали, я не знаю – сама Дарья, так звали мать Василия, об этом не рассказывала, а я и не расспрашивала. И так ясно: не от добра уехали. Ему тогда было уже лет четырнадцать, только ростом не вышел. Вот он и приходил к нам играть. Детей тянет друг к другу, даже когда голодные. Не могут бегать, играть — так хоть глазами туда-сюда водят.

Я смотрю: у него уже ноги водой налило, и сам посинел – значить смерть уже за спиной ходит. Потом перестал приходить. День нет, два – на третий сама Дарья идет. Она еще только во двор завернула, а я уже знала – просить идет. Поговорили о погоде, о тяжких временах – встала, пора уходить, сейчас начнет о главном: «Помрет мой Василий…. Раны на ногах открылись, не встает уже…» «Раны? Так ты маслом помажь и пройдет, — я, вроде, ее не понимаю. Мне очень не хочется давать ей, хоть что не будь, кроме доброго совета. —

Мои ребята, в прошлом году посекли друг друга кнутами до крови — дуэль между собой устроили — так я им маслом раны смазала, и все прошло. Маслом надо мазать!» «Ой, соседушка, голубушка – хлеба крошки нет. Где же я возьму масла!?»

Умеем, о как умеем, мы умные советы давать тогда, когда требуется совсем другое. Я дала ей стакан отрубей, и Василий живой остался. Только, недобрый он человек – не то, что Ефим. Может от голода, умом повредился. С виду-то вроде нормальный, а вот, как он с Соней поступил – так не скажешь.

Я потом ее сережки, у его жены, Лизаветы, видела. У нее в мочках дырок не было, так она их к ушам нитками привязала. Ходила простоволосая по соседям – хвасталась. А сережки ей те – как свиньи седло. Я, правда, виду не подала, что знаю, чьи они, но поначалу даже обрадовалась. Ну, думаю, откупилась Соня, — жива значить.

Подкараулила Василия, когда он навеселе домой шел, и спросила за Соню. Он, враз, сердитый стал, озверел прямо: «Ты, — говорит, — старая ведьма, помалкивай. Не твоего ума дело», — так и говорит: «ведьма». И дальше: «Ты ведь не знаешь, что Ганс приказал и тебя вместе с ней привести. Так что считай: ми с тобой, за тот стакан отрубей, уже рассчитались».

Хотела я ему другой расчёт устроить – пожаловаться Павлику своему за ту «ведьму», — он бы показал ему — где раки зимуют. А потом думаю: что сына в грех вводить буду? Чтобы руки об него замарал!? Ему, Василю, и так досталось: как советские войска вошли, его расстрелять должны были. Привели его к нам, у нас тогда штаб стоял.…

Когда вели, я даже обрадовалась. Ну, думаю, «усыпят» тебе шомполов двадцать – будешь знать как меня «ведьмой» обзывать. Его допрашивают, а я стою за печкой и радуюсь: попался, голубчик! Только радость моя недолгая была. Командир его обо всем толком и не расспросил – слышу, говорит своим солдатикам: «Отведите его в овраг и расстреляйте».

Я в ноги ему — плачу, прошу: «Помилуйте его, дитя неразумное…» Командир хлеб мой отложил, тарелку с борщом отодвинул, встал из-за стола, спрашивает: «Родственник!?» «Нет, — говорю. —  Ворог лютый. Он ведь моих девчат в Германию отправил.… Только я ведь хочу, чтобы они вернулись живыми. И твоя мать ждет тебя». Командир ногой топнул сердито: «Молчи, защитница» — а к своим повернулся и говорит: «Вот баба, дура, — «дура» сказал так, чтобы я не слыхала.- Отведите его в тыл – пусть пока живет!»

Василий отсидел за «полицая» пятнадцать лет, а как вышел, не заладилась у него жизнь. Работать он тяжело не хотел, все в начальники норовил пробраться – а кто его пустит неука?.. И завидовал моим.

Мои-то, все выучились – только мама твоя учиться не захотела. «Пусть, — говорит, — Аня учится, Лида… Кому-то и в поле работать надо». Ей, может, больше всех досталось – но она никогда не жаловалась, в меня характером пошла. Когда ее и Аню в Германию забирали, я все наказывала: «Никому зла не делайте и вам не страшно будет». Аня попала на военный завод работать, а мама твоя  — в село к хозяину.

К хорошим людям попала… ну и что, что немец!? Думаешь, среди немцев нет хороших людей? И на их долю горя выпало…. У маминого хозяина сын воевал – и так они за него молились, пережевали, как и я за своих.

Потом им пришла бумага: пропал без вести. Какое ж то горе, как они плакали…. Только я так думаю – дождались и они своего сына…. Жаль, нельзя узнать – тебе бы наука была.

Не может быть, чтобы не вернулся. Очень они старались все сделать по-человечески. Восемь человек у них было работников и со всеми они обращались как со своими детьми. А когда фронт приблизился, он запряг двуколку, поехал в город и забрал Аню к себе. Тот завод, на котором она работала, потом разбомбили вдребезги, и много людей погибло, а Аня жива, осталась… Я вот сейчас думаю: а кто бы из моих родственников поехал за мной так, как тот старый немец за моей Аней!?

— Я бы поехал…

— Это ты так говоришь, потому, что не знаешь, что такое бомбежка. Может быть, и с погреба не вылез, не то, что куда поехал.  Ну и не дай Бог вам, молодым, то знать…. Вот что мне очень хотелось бы узнать: жив ли, его сын остался?.. И про Соню? Порадовалась бы за них — как за своих…

Станислав Кочубейник.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *