ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ.

 

Впервые встретившись с этим человеком, вас поразит какая-то подозрительная настороженность в его глазах. Цепкий взгляд незаметно, исподволь следит за вами, изучает  лицо, мимику, движение и при этом старается не привлекать к себе внимания.

Вы крайне неуютно почувствуете себя рядом с ним, как будто украдкой он хочет заглянуть к вам в самую душу. Но если вам все же удастся, перебороть  в себе возникшую неприязнь и посмотреть в его карие глаза вы сможете увидеть в них бездонную как небо печаль. И содрогнетесь. Что и когда на тебя обрушилось дядя  Миша? Почему время, которое лечит, не затуманило твое безмерное горе…

В маленький городок, стоящий на берегу Южного Буга, они перебрались перед самой войной. Отец купил древнюю  лачугу, которая от старости и ветхости уже по окна влезла в землю. Ее соломенная  крыша давно прогнила, двери перекосились, а глиняные стены наклонились так, что толстые дубовые подпорки с трудом удерживали их в вертикальном положении. Но радости было – не измерить, наконец-то свое. Отец восторженно потирал руки  и все повторял « Место – то, какое!»

А место, правда, было хорошее, выгодное. С одной стороны дремучий лес, который манил и звал к себе своими тайнами, а с другой, бурливший по выходным огромный, со всей округи, рынок. Железная дорога, гранитный карьер, механические мастерские, весь шум и гам — все в это было в радость, после унылой и малоподвижной сельской жизни.

Что там настороженные взгляды соседей? К ним уже привыкли. Их и на прежнем месте не особо жаловали. То проклянут, то слово злое вслед кинут, то молву худую распустят: « Слыхали, в таком-то селе жиды  поймали человека, кровь из него выпили, глаза выкололи…»

Миша тогда начинал драться  с соседскими мальчиками, «врете вы все, неправда, это!» Ну, а потом, побитый и заплаканный, он приходил домой подступал к отцу:

— Почему они так говорят? – отец усаживал его на колени и начинал успокаивать.

— Все это от зависти. Мы ведь из народа избранного Богом, это Он нас расселил по всей земле, чтобы мы всем рассказали о Нем, —  вот зло и восстает против нас».

— А они говорят, что мы их Бога распяли, Иисуса Христа.

— Это не их Бог, а наш. Он, Христос, учил тому, чтобы люди зла друг другу не делали, а судить, кто прав, кто виноват, Он сам будет.

Отец долгими зимними вечерами рассказывал своей семье о Боге, о своем народе. Тогда все садились вокруг крепко сколоченного дубового стола и внимательно его слушали. Один только  Филька вертелся на руках у матери. Малый еще был. А может быть потому, что знал о Боге больше других, — не такой он был как все — врачи говорили: «Феномен он: два сердца у него!»

Сестры Маня и Лиза, всего-то чуть старше Миши, воображали себя взрослыми, а потому старались командовать им, да перепоручить ему свою обязанность присматривать за Филькой. Миша воевал с ними, как только мог за свою свободу, но силы были неравными. Где уговорами, а где и откровенными угрозами, а что? – подступят с двух сторон, зададут трепки – мало не покажется. Да еще Филька вечно за штанину держится…

Старшая сестра Боня, студентка педагогического института, появлялась дома только на выходные. Стройная, красивая, с чудно уложенной прической она была похожа на роскошную черную розу. Не один молодой человек кругами ходил возле их невзрачной халупы, угощая Мишу леденцами, надеясь на то, что он поможет расположить и завоевать девичье сердце. Миша леденцы брал, хотя знал, что есть у нее жених, и она готовится к свадьбе.

Не судилось. С запада загремело, покатилось страшное чудище, подминая под себя все живое. Огненным валом, перекатывалось от города к городу, растекалось, среди тучных хлебов, вонючими темно-зелеными ручьями от села к селу, от хутора к хутору. В каждый дом вползало бедой и разлукой, безжалостно ломая судьбы и все то, что с таким трудом строилось на этой земле.

Уходя на фронт, отец не прощался, словно отлучался в город по делам. Он только потрепал Мишу за волосы и ласково сказал: «Ты теперь за старшего, – береги их».  А Фильку поднял высоко-высоко, сколько мог, отчего он рассмеялся весело и счастливо, заразив своим смехом Лизу и Маню. Только мать с Боней тихо плакали….

Новая власть железной рукой наводила свой порядок, используя для этого всего один аргумент: «в случаи не повиновения – расстрел!»  Воздух наполнился, злым гнетущим духом. Нельзя было взглянуть вдаль, громко сказать слово или запеть. И даже вздохнуть на полную грудь. Дух этот вязкий, ужасный расползся по земле, парализуя людей, лишая их сна и сил. И только маленькие дети, такие как Филька, могли еще слышать  пение соловья, заметить пчелу над цветком или стремительную ласточку.

Филька все время тянулся к Мише, — не отставал от него ни на шаг, и на речку, где можно было наловить рыбы, и в лес, где было полно ягод, и на железную дорогу, которая манила к себе грохотом и шипящим свистом паровозного пара. Он очень спешил и хотел, как можно больше узнать, об этом мире. Миша не всегда мог ответить на все его «почему?». «Иди маму спроси, или Боню!» Но мама всегда была чем-то занята, а сестру Филька опасался. Подманит,  начнет тискать, любила она его очень. Он вырывался, от нее хмурился, грозился, а она смеялась и не отпускала его, пока не вмешивалась мать. И тогда он опять удирал к Мише, и «клевал» разве что на леденцы, которые Боня хранила среди своего приданого еще с довоенного времени.

— Мама, а за что нас хотят убить? — однажды спросил Филька за ужином.

— Молчи, что ты такое говоришь! – мать прикрикнула на Фильку, но глаза детей смотрели на нее неотрывно, требуя ответа.

— Говорят, мы на чужой земле живем…

— Ну, так давай уедим на свою!

— Нет у нас другой своей земли, – мать тихо заплакала.

То было лето 1942 года. Их халупу соседи уже обходили стороной, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Кто-то видел: в лесу  военнопленные выкопали огромную яму, со ступеньками с одной стороны и с аккуратно подчищенными краями. Аккуратные немцы любили порядок. В жизни арийца все должно быть спланировано, просчитано и в точности исполнено. Так приказал великий фюрер. И нет другой задачи, как выполнить его волю.

Акция началась на рассвете 22 июня еще до восхода солнца. По спящему селу, от полицейской управы, двинулись хорошо смазанные, мощенные свежескошенным клевером, телеги. В каждой из них сидел один немец и нескольких полицаев, которые знали где и сколько живет человек. Впрочем, что значит «человек»? Уничтожению подлежали «недочеловеки».

Так немцы учили своих подручных, среди которых, по правде сказать, мало было сомневающихся в этой «великой истине». Именно на полицаев была возложена персональная ответственность за каждого члена семьи. Стакан шнапса до акции, и денежная премия после удачно выполненной «работы» — вот вся награда… да еще может быть похлопает дружески тебя комендант по плечу и скупо похвалит: «Гут, гут».

Первый удар кованого сапога дверь выдержала, хотя, казалось, должна была разлететься в щепки. Мать схватилась, кинулась к окну и сразу все поняла. И сразу ноги стали ватными, а тело деревянным. Но пять пар глаз, которые смотрели на нее с надеждой, вдруг придали ей сил и сделали ее почти спокойной.

— Филька, залезь под топчан и сиди там, пока за тобой кто не придет. Девочки, держитесь за руки, не будет так страшно.

Еще удар. И снова дверь выдержала, дряхлая дверь стояла, насмерть защищая своих хозяев.

— Миша никому в руки не давайся, стой, здесь в сенях, а когда все зайдут, ты беги!

На улице тем временем стало уже весело, то ли от выпитого шнапса то ли от напряжения, — не каждый же день такая работа. Смешно-то как: дверь, которая сама ели висит, а не падает от таких ударов.

Стали соревноваться, — бить по очереди, кто плечом, кто ногой, показывая свою силу. «Бей ты, Мыкола». Мыкола, огромный верзила, глупо улыбаясь, разогнался и со всей силы двинул плечом. Наконец – то!

Дверь сорвалась с верхней петли, но как-бы уцепившись, за что-то,  развернулась и еще раз преградила дорогу. Еще удар. Слишком не равны силы… «Во дает! Молодец, Микола!». «Гут, гут»- немец  поощрительно улыбнулся и первым переступил порог. За ним двинулись остальные. Напряжение пропало – оказывается все так просто и даже весело. Всем хотелось хоть в вполглаза посмотреть на полураздетых девушек, —  на улице не осталось ни одного.

— Одевайтесь как на праздник, в самую красивую одежду. Золото и ценные вещи берите с собой — и на улицу.

Стояли, жадно, смотрели на девушек, зверея от их красоты. Боня не спеша, подошла к своему сундуку, открыла его и стала спокойно и торжественно одеваться, в белое подвенечное платя. Она и тут была опорой матери.

— Девочки, вы мне помогите – сестры дрожа, жались к ней.

— Боня, вот тебе подарок мой! — мать протянула дочери открытую ладонь, на которой блеснули желтым светом сережки. –  Для тебя хранила!

Помогла одеть, отступила на шаг и посмотрела на дочь.

— Красивая, как я когда-то! — Потом  вдруг повернулась к пришедшим. — Что вы смотрите! Дайте одеться. Отвернитесь. – кинулась на них, толкнула в грудь первого и закричала на своем, на идиш  «Миша беги, беги!» Короткий миг замешательства и незамеченный Миша метнулся через двор в лопухи. Словно разбуженные пришельцы заторопились «Выходи, «шнелер»!

Их вышло только четверо, а по списку значилось шесть:

— Где остальные? – обидно было лишиться премии.

— Ушли в Ворошиловку, к   дяде… еще вчера утром, — врала мать.

Полицай подошел к немцу и стал ему что-то объяснять. Тот помрачнел, рявкнул « шнелир», ступил в сторону и, заложив руки за спину стоял, любуясь окутанным тонкой пеленой утреннего тумана лесом и полыхающим над ним пожаром рассвета.

Полицаи кинулись заколачивать крест-накрест окна, подняли дверь и прислонили к косяку. И уже хотели, было приколотить ее огромными гвоздями, но Филька, видимо испугавшись темноты, начал плакать и колотить руками в дверь.

— В Ворошиловку, говоришь?! — полицай выругался, отодвинул в сторону дверь, и все увидели перепуганного Фильку.

Он уже не плакал, а только жмурился от яркого света. Увидев мать и сестер, засмеялся – вот какую шутку с ним сыграли, чуть было не оставили одного. Не обращая внимания на чужих, он перебрался через высокий порог и двинулся к матери. Немец спокойно пошел ему наперерез, придерживая, одной рукой на груди автомат, другой ловко ухватил Фильку за ногу как ловят поросят, поднял вниз головой.

Филька извивался, питаясь увидеть, что с ним произошло, а немец, посмотрев вокруг, подошел к яблоне, посреди двора, размахнулся Филькой и ударил им о толстый ствол. Потом также спокойно вернулся к телеге, на которой приехали, и бросил туда тело. В широко отрытых глазах Фильки застыл навечно вопрос к небу «почему?» Все произошло так быстро, и неожиданно, что никто не успел даже шевельнуться.

Дикий, звериный крик матери взлетел к небу, тело затряслось в судороге, на губах появилась пена безумия. В одно мгновение белое лицо Бони стало черным как ее волосы. В нелепом танце закружились Моня и Лиза, ухватившись, друг друга за плечи, надеясь укрыться от увиденного.

Миша лежавший, на сырой земле в лопухах, за соседским сараем видел все. Он рванулся к телеге, но в тот же миг кто-то ухватил его за шиворот, оторвал от земли, другой рукой зажав ему рот, потащил в сарай. Миша извивался изо всех сил, вырываясь, но дышать было невозможно и через минуту его тело обмякло, он потерял сознание. Он не видел того, что было дальше.

Не видел, как привязанную к телеге за руки мать, на которой лежал Филька, потащили к лесу. Не видел, как, из ушей Бони на белое платья стекала кровь, растекаясь, по груди, как венок из алых роз. Кто — то из полицаев в сутолоке уже вырвал у нее сережки, — хоть как-то хотелось компенсировать убыток от недополученной премии. Не видел сестренок, которых подгоняли шомполами. Все шло по плану, проверили обреченных по списку, все были на месте, за исключениям Миши.

К дому еще раз пошли, проверили все, обыскали чердак, заглянули в погреб, на больше времени  не хватило, надо было спешить. Люди сходили с ума от безысходности, падали без сил, их приходилось грузить или привязывать к телегам, чтобы доставить в лес, к яме.

Руководитель «акции» высокий немец, с на сунутой на лоб фуражке, и брезгливой гримасой на лице, взмахнул рукой. Ему вовсе не нравилась эта работа, но ведь кто-то должен был делать ее, грязную, но необходимую. Великий  фюрер, объединивший нацию, говорил что евреи — это те люди, из-за которых происходят все беды в мире. И в цветущем, тысячелетнем рейхе места для них нет.

Люди шли в плотном кольце из немцев, полицаев и собак, специально обученных для сопровождения таких колон. Псы злобно кидались на отстающих, захлебываясь в неистовом лае. Поочередно их выводили из строя для отдыха. Кровь бесила их. Они падали на траву катались по ней, вытирая шерсть, или бегали кругами, уткнувшись носом в землю, избавляясь от дурманившего запаха.

В лесу возле ямы колону уже ждали. Шесть человек, — как на одном станке штампованных, плотных, сильных, красивых парней, одетых в форму солдат великого фюрера, с большими металлическими бляхами на груди.

Они уже успели позавтракать, и теперь недалеко от ямы играли, три на три, что-то наподобие футбола, консервной банкой. Потом один из них достал губную гармошку, заиграл. Но лай собак и вопли обреченных людей, заглушали игру. Немец, сердито махнул рукой, и крикнул старшему колоны «убери их, подальше!»

Людей оттолкнули на другой край поляны и приказали раздеваться. С музыкой теперь было все в порядке. Умело наигрывая вальс, немец покружился с закрытыми глазами, вспоминая далеких любимых. Да-да, он любил и был любимым. Там, в далекой Германии, его ждали. Ждали его писем и посылок.

А он так желал встречи со своей милой, доброй женой. Сегодня он отправит ей еще одну посылку, – после такой работы всегда есть возможность отправить домой и золотые украшения, и красивую одежду. Ведь именно им, главным исполнителям акции, негласно разрешалось первыми покопаться в вещах расстрелянных.

Полицаям, не привыкшим к таким зрелищам, приходилось скрывать свой страх и смущение за напускной злобой. Они завидовали спокойствию немцев, – хотелось быть похожими на них. Никакой жалости – только приказ! Торопливо срывая, одежду с обреченных и подгоняли раздетых к яме.

Когда голых было уже большинство, танцы прекратились, «штампованные» заторопились к машине, на которых приехали. Достали автоматы, внимательно осмотрели их как, плотник смотрит на топор, которым ему придется работать. За широкие голенища сапог засунули набитые патронами рожки, и первая пара спустилась в яму по ступенькам, вдоль стен, готовясь к стрельбе.

«Начинаем» один из них махнул рукой. Страшный вопль взметнулся к небу, переходя в какой-то утробный звериный  стон. Вырванный из толпы старик, летит спиной в яму, и на лету прошит двумя очередями. Ловко. Второй был сыном старика, он кинулся за отцом сам.

И вдруг люди поняли: самый короткий путь освободится от ужаса это – яма. В яму заспешили, подталкивая, опережая друг друга, словно под гипнозом. Туда в яму.… Только бы поскорее.. Первую пару «штампованных» сменила другая потом третья. И уже через несколько минут все, за исключением Миши Райкиса, евреи украинского происхождения лежали переплетенные в яме, которую засыпали полицаи, украинцы неизвестного происхождения…

Мишу спас сосед, немец, по прозвищу Вильгельм. Воюя за своего кайзера, он попал в плен еще в первую мировую, здесь женился, завел детей, построил дом…. Он тоже не любил евреев, — а за что их любить? Живут себе, и пусть живут, — места всем хватит под солнцем.

Но еще больше он не любил своих соотечественников, — стыдно было за них, перед своей женой, гордой  и величавой полькой из старинного графского рода. Сколько Миша жил у него на чердаке он не помнит. Вот только однажды Вильгельм позвал его из сарая:

— Ищут тебя, и если найдут, то расстреляют и тебя, и  всех нас за укрывательство. Премию назначили, 500 оккупационных марок за  голову еврея, так что найдется сволочь — продаст.

— Ну, тогда я пойду! — засобирался Миша

— Пойдешь, пойдешь, но не сейчас, а утром. Пойдешь в Ворошиловку, там румыны говорят, не такие злобствуют, — я узнавал. Может найдешь кого из своих…. А меня прости, что мог, то сделал!

На рассвете, еще до восхода солнца, стараясь никому не попадаться на глаза, Миша двинулся к реке, что служила теперь границей между Румынией и Восточными землями Третьего Рейха. Жена Вильгельма дала ему в дорогу длинную одёжку, кусок хлеба и одну (больше не было), немецкую марку.

Проводила через огород, перекрестила и все наказывала, чтобы в пути он все время повторял молитву «Отчее наш», которой она научила его по-польски. В Ворошиловку он спешил, ему казалось, что там его уже никто не тронет, там его родня.

Мост через реку был взорван, еще вначале войны, отступавшими советскими войсками, и чтобы переправится, надо было заплатить паромщику. Пристроился человек, и себе польза, и новая власть довольна: послушный, исполнительный, зоркий — обо всех подозрительных личностях своевременно доносил куда следует. Это только Миша был уверен, что тут его никто не ищет. А зря. 500 оккупационных марок – то были большие деньги.

И что паромщику та одна, которую Миша сунул ему в потную ладонь, когда можно получить целое состояние? Узнал его паромщик, узнал. Они жили на одной улице до войны. «О, кого я везу» — он хищно улыбнулся, оглядываясь, нет ли полицаев. Жаль, ни одного поблизости.

Тогда он решил ждать их появления посреди речки, — оттуда не сбежишь. Но тех несколько женщин, спешащих с базара, стали на сторону Миши: «Вези к берегу, козел вонючий. Иначе полетишь в воду раков кормить…» Бабы решительно придвинулись вплотную к паромщику, он трусливо, как шакал, у которого отнимают добычу, стал тянуть паром назад. «Я его все равно перевозить не буду…»

Удрав с парома, Миша целый день просидел, в лозах и только когда стемнело, привязал на голову одежду, поплыл под взорванным мостом(от сваи к сваи) к «родному» берегу. Но там его уже ждали, румынские жандармы. Как-никак граница. Выбрался из под-моста прямо им в руки. Румыны обыскали его, пнули пинком под зад, но, главное, не погнали назад, отпустили.

Все-таки молитва помогла. Добрался до дедовского дома, где жили когда-то, уже за полночь. Он тоже был заколочен  досками. Знакомый запах двора, навеял сон, и Миша, взобравшись на кучу прошлогодней соломы, крепко уснул.

Рано утром спящего заметила соседка, подруга  Сони, матери Миши. И такие они подруги были, – не разлей вода. С самого  детства росли вместе. Куском хлеба делились, все тайны друг другу открывали….

Но вот эти марки! Если бы вы только знали, как они ее нужны были! А тут прямо сами в руки пришли – бери, не зевай. Тихонечко ведро поставила, с которым шла доить корову, и рванула в центр села, к управе. По дороге вдруг осенило: – сосед служит в полиции. Завернула к ним во двор, а тут жена его, Аня, уже успела подоить корову и стояла с полным ведром посреди двора.

— Аннушка-голубушка, пришел, жиденек Сонин… ну той, что  здесь жила  до войны. Помнишь, твой рассказывал, что в городе его ищут, марки обещали! Буди мужа, мы его сейчас тепленьким…

— А, он уже ушел, в управу дела, у них там какие-то — Анна внимательно посмотрела на соседку, радостно сверкающую глазами  — точно клад нашла.

— Ну, я побегу в управу, а ты последи за ним. Если проснется, приманишь его, подержишь, а я мигом! — уже на ходу инструктировала Аню соседка .

Аня поставила ведро на лавку, вышла на улицу, посмотрела вслед соседке. Потом медленно, как бы нехотя, пошла к заколоченному дому. Ей марок не хотелось. Мишу она нашла, свернувшегося калачиком:

— Вставай, пошли! — Аня взяла его за руку и сонного потащила домой, все время, оглядываясь по сторонам.  — Лезь на чердак, и сиди там тихо, как мышь под веником!

На чердаке уже было, немного свежего сена, которое так пахло, что после прелой соломы, кружилась голова.

Запыхавшихся полицаев, во главе с соседкой Анна встретила на улице.

— Ну, что вы так долго, убежал он в лес, разве я его догоню! – Аня возбуждено врала, поглядывая то на мужа, то на соседку.

— Жаль… — с досады соседка выругалась – только зря бежала, в лесу его не поймаешь…

В пахнущем сене Миша прожил недолго, неделю или две. Однажды хозяин, пришел поздно ночью пьяный, стащил его с чердака, посадил за  стол, налил молока в большую кружку, дал хлеба.

— Ешь, пей и уходи! Не могу я больше тебя на чердаке держать. Продаст, змея подколодная, — он махнул рукой за спину, в сторону соседки.

Аня сидела на лавке и плакала.

— Куда же он пойдет?

— Пусть, идет в Жмеринку, там для них лагерь есть…

Миша крадучись, шел по дороге до самого рассвета. Потом сон начал валить его с ног. Он забрался в кусты на обочине дороги и сразу уснул. И приснился ему сон: как будь-то бы, пришел в свою землю, которую так долго искал. И что мама, Боня, Лиза, Моня и Филька, ждут его, не дождутся. А, когда увидели, запели псалом Давида, красиво и необыкновенно…

От пения он и проснулся, и сразу вспомнил, где он и почему.  Но пение не сбежало вместе со сном. Не такое красивое, хриплое, а все же настоящее. Он кинулся к дороге: извиваясь черной змеей, по ней шла колона евреев, охраняемая всего одним  румынским жандармом. Так он попал в гетто, лагерь для «недочеловеков» и самое «безопасное» для них место. Ведь любом другом месте, каждый встречный полицай, не то что мог, а был обязан застрелить еврея. В гетто они были обречены на вымирание.

Там Миша встретил отца, который в боях под Сталинградом, попал в окружение, и выходить за линию фронта не стал, а  вернулся домой,  надеясь, спасти семью – не успел. Соседи рассказали ему о том, что Миша жив, и когда он начал его искать тоже попал в лагерь.

Миша  увидел его идущего к бараку, рванулся навстречу, закричал: «папа, папочка!» Отец, остановился, посмотрел на Мишу, и почему-то, повернувшись боком к нему, остановился, словно кого-то поджидая. Мише показалось, что отец сердится на него, и тут он вспомнил: «Смотри за ними, ты теперь старший!»

Он почувствовал себя страшно виновным в том, что остался в живых. Как случилось, что он один остался жив. Кто теперь скажет отцу, что это мама… это мама сказала ему «беги».  Они были мертвыми, а он жив. Не  добежав до отца, он остановился. Ему хотелось сказать, что он не виноват.

Что не мог он им ничем помочь, но с уст его срывалось только одно: « папочка они Фильку… папочка они Фильку…» Отец бросился к нему, упал перед ним на колени: «прости меня сынок, прости за то, что я родил тебя…»

Когда советские войска появились возле лагеря, все кинулись навстречу солдатам и только, Миша метнулся назад, в барак, бывший коровник. Залез, в ясли нагреб на себя гнилой соломы и затаился.  Отец  вернулся, искать его вместе с высоким капитаном.

Нашли. Капитан, поднял его на руки, уговаривал: «Не бойся, теперь тебя никто не обидит, ты теперь свободный. Будешь ходить в лес, на речку, куда захочешь!» И чем, больше уговаривал он Мишу, тем больше тот плакал.

Ведь до сих пор он думал, как ему выжить, а теперь, когда нужно было просто жить, он не знал как. Как можно, ходить на речку без Фильки, который вечно путался под ногами. Как ходить, в лес? В лес, где была та страшная яма, заросшая жгучей крапивой. Как можно, бегать до темноты с рогаткой, если не будет звать тебя сердитая мама. Как можно одному съесть все то, чем угостили его солдаты…

Вот тогда и закралась в его глаза та печаль, которую однажды увидела девочка-полячка с красивым еврейским именем Мария. И поразила она ее навсегда. Ей всегда, хотелось сделать ему, что-то доброе и вызвать его улыбку. Всегда. И тогда, когда впервые его увидела, и тогда, когда с длинноногой  девчушки превратилась в стройную красавицу. И теперь, когда дети уже взрослые, а сами они уже седые и усталые. Соседи ей сочувствовали:

— Ваш дядя Миша, совсем не похожий  на жида, такой же, как мы!

— Что вы, что вы… жид он, и похож на жида, — не такой он как вы! — ее глаза становятся колючими, агрессивными.

А, может это и есть настоящая любовь. Когда не взять, возобладать, хочешь, а сделать доброе…

В Австралии, обнаружили одного из «строителей» нового государства, без жидов и инакомыслящих. И Миша Райкис уезжал на суд, в качестве свидетеля. Странный он человек, пережив, столько так и не научился  ненавидеть.

Он вовсе не радуется тому, что поймали убийцу его родных. Он не торжествует, не злорадствует, ему не доставляет удовольствия эта поездка. Он просто хочет, что – бы жили все: и Филька, и мама с папой, и Лиза и Боня  и Маня. И еще сотни тысяч других, безвинно погибших от рук потомков братоубийцы Каина.

Когда вам придется побывать в этом маленьком городке на берегу Южного Буга, вы придите к Вечному Огню, что горит на его центральной площади. Волей судьбы он горит именно в том самом месте, где в последний раз увидел синее небо маленький Филька.

Поклонитесь павшим Героям и вспомните о тех, кто не был героем, а просто всегда оставался человеком. Вспомните Бабий Яр и еще тысячи подобных яров, и покайтесь за Мыколу, за паромщика, за Анину соседку, Сонину подругу…. Покайтесь, как каются сегодня за своих отцов и дедов немцы. Покаемся, каждый в отдельности и все вместе, иначе меч и страдания никогда не отойдут от нашего дома.

Станислав Кочубейник

 

 

 

 

 

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *