ГОЛОС

 

Часть 1

Какая-то мягкая, теплая грусть окутала ее нежной пеленой, и наполнила сознание добрыми и чистыми воспоминаниями. Она как будто погрузилась в мир своего воображения, где все происходит только так, как тебе хочется, где люди становятся добрыми, готовыми всегда помогать друг другу и не способны к злым помыслам и действиям.

Как в калейдоскопе менялись, проходили мимо нее лица жителей, опустевшего теперь, дома престарелых, а она искала в них улыбку, то мгновение, когда глаза блеснут счастливым блеском. Каждая такая улыбка была ее наградой. Как отставной генерал любуется своими боевыми орденами и медалями, перекладывает их с места на место и вспоминает события давно минувших дней, так и Оля миловалась своим приобретением, своими победами, которые никто не сумеет у нее отнять, или преуменьшить.

Осиротевший дом престарелых еще больше присмирел и загрустил. Похоже, что он надеялся на лучшую судьбу: забегают, вдруг, во дворе дети, зазвучит в его комнатах музыка и услышит он еще голос влюбленных. Так, как было когда-то, еще тогда, когда его только построили по проекту итальянского зодчего. Построили на веки, для жизни состоятельной и счастливой, а вышло совсем по-другому.

Прилетело где-то издалека жестокое слово «революция» и на долгое время полуразрушенный дом оставался пристанищем страха и смятения – был он тюрьмой ГубЧЕКА, а во время оккупации, облюбовали его гестаповцы. В восьмидесятые годы его грубо и небрежно отремонтировали и поселили сюда тех стариков, за которыми дети не хотели присматривать. Страх и смятение получили в нем постоянную и законную приписку.

Оле, за полгода своего директорства, удалось оживить вид внутренних комнат, осветить его фасад и озеленить двор, но выжить отсюда недобрый дух полностью можно было только всем миром, толокой. Собраться всем, кто способен делать добрые дела, и выпихнуть его прочь из нашей страны.

— Что, опять раскисла? Какая же из тебя директриса? — Оксана подоила коров и пришла узнать, что делать с молоком. — Ты выпей молочко и подумай, как нам дальше быть? Нам государство, просто так, зарплату платить не будет. А к нам уже больше месяца никого не везут. Помнишь, последней привезли бабу Тоню, но после твоей «политинформации» забрали назад и теперь у нас только коровы остались. Даже санитарки разбежались. А чего же ожидать? Ты, как приехала, так сразу же начала рубить сук, на котором сама сидишь. Забегала, засуетилась, и то тебе не так и там, не по-твоему. Мне так ничего, а тебя освободят, — как пить дать, освободят. Я бы тебя давно отсюда погнала, — Оксана обняла Олю за плечи

— Да, Оксана, возможно ты и права. Всегда у меня выходит не так, как у людей. — Оля помолчала, — ты знаешь, где я раньше работала?

— Нет. Мне кажется, что ты вся жизнь только со стариками возилась.

— Нет, Оксана. Я в школе химию преподавала. Вот только сорвалась однажды.

— Йо-йо, Олю, я представляю, как это было, — Оксана рассмеялась. — Видела, как ты срываешься — тогда, когда безногого Мартына побила.

— В школе я одного сопливого юнца ремнем выпорола. Меня даже судить хотели, но коллеги, ученики заступились. Только работать мне там не позволили. Признали непригодной для работы с детьми. А здесь вашего директора подвинули и предложили мне возглавить этот, так сказать, «коллектив единомышленников».

Мы с тобой, Оксана, еще одну жизнь прожили, как говорила баба Марфа, и теперь мне жалостно, как на похоронах. Хотя и выиграли мы с тобой.

— Ой, как ты красиво сказала, — а сделала еще лучше. А из виду невзрачная… Ну, прости, я не хотела, — Оксана смутилась от своих слов.

— Не извиняйся, я и сама знаю, что ничего не стою, мужики на меня не смотрят, не то, что на тебя. Меня только мой муж любит. Не знаю за что, но любит. А я, бываю, как оса жгучая… — ее прервал длинный звонок телефона. Обе женщины настороженно воззрились на аппарат.

— Смотри вспомнили о нас. Бери трубку, Олю, и не дай Бог, чтобы это по поводу пополнения.

— Алло, я слушаю. Кто, кто? Приемная губернатора? Слушаю вас. Да, я и есть заведующая. Чем заведую? Имущество на мне числится, коровы, вот санитарка еще одна осталась. Вызывают? А на какое время? Уже машину выслали? Хорошо, я жду, — Оля положила трубку. — Вызывают меня к губернатору. Зачем? Не знаю, но думаю, что начнется у нас с тобой еще одна жизнь. Ты же меня не оставишь одну?

— Не оставлю.

Когда Оля впервые ехала на новое место работы — тоска беспросветная накатилась на нее удушливым смогом. Ей казалось, что вся жизнь канула в бездну. Не мыслила она своего будущего вне школы, не представляла, как же можно без детей. Зачем же она так настойчиво запасала знания в институте, если их теперь никому передать? А сначала все было так хорошо. Казалось, ни одной темной тучки на небосклоне — и вдруг такая ошибка! А впрочем, никакая-то не ошибка. Она была уверена, что и теперь, зная, что ей придется пережить, — поступила бы так же. Просто ей было жалко себя…

Но только до встречи с бабой Марфой. Маленькая, засушенная, сморщенная бабуся, сидела на скамье у ворот дома престарелых, она была похожа на птичку, которая настороженно оглядывается, чувствуя опасность, но не знает, откуда ее ожидать. Нет, такого Оле еще не приходилось видеть. Дети из детдома смотрят по-другому, смотрят с надеждой: вот-вот придет тот близкий человек, сильный и добрый. В их глазах была вера, надежда, здесь же только отчаяние, безбрежное отчаяние, беззащитность. Она не смогла пройти мимо.

— Добрый день, бабушка! А где у вас контора?

— Контора,  доченька? Там, в большом доме, там у нас все: и контора, и… А ты зачем приехала? Сдать хочешь кого-нибудь из своих? — Бабушка измерила Олю с ног до головы быстрым взглядом. — Тогда у тебя ничего не выйдет. Нет у нас директора. Старого выгнали, а нового еще не прислали. Не могут найти — никто не соглашается. Здесь директором работать трудно, работы много, а благодарности никакой.

Оля почувствовала, как ее обида за себя стала маленькой-маленькой, зато другая огромная, всепоглощающей лапой ухватила за сердце.

—  Ты зря приехала, доченька. Пусть еще у тебя поживут, — кто там у тебя, мать или отец? Может, умереть в своем доме успеют. Хоронят у нас плохо очень, — она оглянулась, заговорила шепотом, — без гробов хоронят. Завернут в простыню и так закапывают. Страшно мне. Я потому и умирать боюсь. Как же это так, земля в рот насыплется, грудь придавит? — ее лицо исказила непроизвольная гримаса боли.

— Как это без гробов? Так нельзя. Есть закон, — Оля встрепенулась. — А кто за это отвечает? Завхоз?

— Не знаю, кто отвечает, знаю только, что хоронят без гробов, — бабушка вдруг испуганно смолкла, потом, воровато оглянувшись, почти шепотом прибавила. — Только ты, доченька, никому не говори об этом.

— Не волнуйтесь, бабушку, не скажу. Вас как зовут?

— Марфа. Меня все знают. Давно я уже здесь, годов пятнадцать, а может и больше.

— А отчество, как ваше?

— Отчество? По отчеству меня никто не величает, кроме Оксаны, доярки. Она всех по отчеству зовет. Мироновна… вот только я уже столько жизней прожила, что и не помню отца.

— Как это «столько жизней»? Жизнь человеку одна дана.

— Это кому как, доченька. Один век проживет в своем доме, со своей женой, вот и жизнь у него одна, а другой может несколько жизней прожить и грустных и радостных. Очень давно жила я в доме своего отца, потом в доме мужа, потом, —  она помолчала, — потом жизни все злые попадались, не о чем и рассказать. Но ты садись, доченька, рядом. Отдохнешь и назад поедешь. Нет директора, и никто с тобой не будет разговаривать. Пусть поживут дома — кто там у тебя, отец или мать? Может, умереть успеют, пока нам директора найдут.

— Нет, не поеду я назад, Марфа Мироновна. Вы бы меня провели к конторе. Это я, ваш новый директор.

— Ой, что же это я, старая, разговорилась. Вы уже простите…

— Это вы нас простите, что не нашлось для вас жизни лучшей, чем та, которой вы живете.

— Да, какую уж Бог дал. Я гражданин директор, хочу попросить у вас…. Вы уже простите меня старую, но иногда я к церкви хожу….

— Правильно, Марфа Мироновна, ходите. Возможно, там душу свою успокоите. Кстати, меня Олею зовут. В школе звали Ольга Тарасовна, но вы можете просто Олею.

— Олей? Хорошее имя. Мой сын дружил с девушкой, — её тоже Олею звали. Нет, к церкви я не молиться хожу, а подаяние просить. Не хочу, чтобы меня без гроба хоронили. Я уже сто рублей прежнему директору отдала, только он человек слабый духом — пропил все. Хорошо, что теперь тебя, женщину, прислали. У меня еще пятьдесят рублей есть, так ты возьми, и если умру, купи мне гроб. А умру я внезапно, болеть не буду, это я чувствую. У меня в жизни все так: внезапно и нежданно.

— Что вы, милостыню просите? Но этого нельзя делать. Вам и пенсии часть отдают на личные потребности, — Оля еще что-то хотела сказать, только Голос какой-то (кто его слыхал, — тот знает, что за Голос, а кто не слыхал — тому не расскажешь), грустно так спросил: «Научить хочешь»?

И от того, как это было сказано, в одно мгновение Оля поняла, что здесь она не по воле случая, а потом, у что Голос этот, так хочет. И ее бывшая жизнь в это мгновение закончилось. Все ее страдания и заботы отошли куда-то далеко-далеко, и теперь у нее новая жизнь, в которую ничего из прошлого не возьмешь. На мгновение она растерялась, но только на мгновение. Растерянность изменилась твердой уверенностью, что Голос, который привел ее сюда, всегда будет рядом, всегда подскажет и научит. И что никому, кроме Голоса, она уже не подотчетная.

— А впрочем, просите, только бы только вас никто не обижал. Можно, я присяду рядом?

— Садись, доченька, садись, места всем хватить. Скамья-то казенная, — баба Марфа подвинулась, как бы уступая свое место. — К обидам привыкаешь. Только бы не били, до боли не могу привыкнуть…. Как ты пахнешь хорошо. Это потому людей преклонных лет и тянет к молодым. А у нас в этом доме пахнет смертью и все этот запах чувствуют. Здесь, доченька, страх власть имеет. Умирать всем страшно. Оно, возможно, после смерти и лучше, да только страшно то мгновение перейти.

— Марфа Мироновна, что вы все о смерти. О жизни расскажите лучше.

— О жизни нельзя рассказать, жизнь, его прожить нужно…

 

Прошло уже месяца три, после назначения Ольги Грабовской директором, а «несчастливый» дом престарелых так и остался несчастливым, по мнению чиновников. Опять администрация задерживалась со своевременной отчетностью, опять анонимные жалобы пациентов и персонала.

Правда, содержание жалоб изменилось: пациенты теперь жаловались на то, что их директор действует предвзято: она избирательно, только своих любимцев пытается повернуть в семье, а на всех других не обращает внимания. А в доме престарелых есть много «заслуженных, уважаемых людей, и властям следовало бы указать на это директору».

Персонал жаловался на полный развал воспитательной работы среди жильцов дома престарелых: Новая директриса не прислушивается к мнению коллектива в кадровом вопросе — самоуправно назначила доярку Оксану Соловей старшей медсестрой. Теперь Оксана организовывает всякие сомнительные мероприятия и, страшно сказать, с распитием алкогольных напитков. Коровы при другой доярке, резко снизили надои, что негативно сказывается  на уровне питания пациентов.

— Да, я ее перевела, все равно наши старушки к ней на ферму убегали — она большой души человек.

— Причем здесь душа, у нее нет образования, нельзя так.

— Это кто сказал, что нельзя? — Оля мгновенно стала похожа на что-то ершистое, колючее и ядовитое. — Пусть он пойдет и расскажет, что нельзя стариков в богадельню сдавать. Вы мне лучше доярку найдите — из всего обслуживающего персонала, коровы никого к себе не подпускают, кроме Оксаны, а вы этим людям доверили присматривать за своими родителями.

— Хорошо-хорошо, это я так, для порядка. Вы работайте… — начальник был наслышан об этой маленькой женщине.

До новой директрисы, вся власть в доме престарелых принадлежала одноногому Мартыну, бывшему уголовному преступнику. Убегая из заключения, он попал под поезд, и ему отрезало ногу. Но он всем рассказывал, что ногу потерял на фронте и как инвалид-фронтовик заслуживает всяческих почестей.

Ему ничего не стоило побить костылем кого-нибудь из стариков, держа весь «контингент» дома в постоянном страхе. На все капризы и требования пациентов, у санитарок был один аргумент: хочешь, чтобы к тебе Мартын прискакал? После этих слов пациенты становились шелковыми — никому из них не хотелось встречаться с вечно «зачиференным» уголовным преступником.

«Сколько я зарезал, сколько загубил — напевая тюремные шлягеры, Мартын, в сопровождении шестерок« обходил территорию богадельни, наводя ужас на ее жителей. Никогда не просыхающего, бывшего директора, такое состояние дел устраивало: никаких тебе проблем, никто не жалуется, и персонал обслуживающий спокойно работал, вернее, отсиживал свое время.

Вскоре, вновь назначенная директриса встретилась на его пути в один из таких «обходов». Мартын скакал посреди коридора навстречу пациентам, которые вышли со столовой. Передние, увидев Мартына, пытались вернуться обратно, но  задние напирали, и у дверей образовалась давка.

Мартын, наслаждаясь властью, громко прорычал: «Что, отбросы общества, объедаете государство, а мне, его защитнику, никакого почета? У-у-у, голодранцы!» Он ткнул старушку, которая замешкалась в дверях, костылем в спину, и та, не удержавшись на ногах, ухватилась за рубашку такого же древнего деда…

Потом Оля никак не могла вспомнить, каким образом Мартынов костыль оказался в ее руках, а он сам, катался по полу, закрывая руками голову от разъяренной женщины. Костыль был тяжелым и длинным, в узком коридоре ей так и не удалось ударить Мартына, а тут еще Оксана, выбежав на крик, кинулась к ней, прижала к стене, заорала: «Ты что, за негодяя этого в тюрьму хочешь?» Оля дернулась, силясь вырваться из ее объятий, но Оксана была намного сильнее, да и Мартын уже откатился в самый конец коридора.

Все это случилось на глазах жильцов дома престарелых, и несколько дней было единственной темой их разговоров. После этого события персонал вдруг вспомнил о своих обязанностях, а нянечки теперь пытались что-то делать, — уже не сидели сиднем целыми днями, разводя болтовню.

Скоро из города приехала комиссия, дали прочитать анонимку: «Директриса узурпировала власть, бьет пациентов. Недавно побила старого заслуженного человека, инвалида» Председатель комиссии, иронично рассматривая щупленькую женщину, поинтересовался:

— Что же вы забияка такая? И с бывшей работы вас за избиение уволили, и здесь вы распоясались? Нельзя вам с людьми работать, нельзя. Показывайте вашего инвалида и знайте, что если это, правда, будете искать работу в лесу – подальше от людей..

Неожиданно для всех Мартын жаловаться не стал:

— Не ударила она меня, все это наговоры. Вы посмотрите, она уже несколько человек домой отправила. Хорошо работает, хорошо.

После проверки директриса совсем распоясалась, поручив Оксане вести дела, назначив, фактически, своим заместителем, а сама теперь больше пропадала где-то целыми днями, чем работала. И количество жильцов дома престарелых стали постепенно уменьшаться.

В городе прошел слух, что все беды наши от того, что нет почета к людям преклонных лет, вот и страдаем мы все вместе и каждый отдельно. Оля всюду, где ей только приходилось быть, говорила только об одном: рассказывала, как изменилось жизни в семьях, которые своих родителей забрали из дома престарелых.

Ей не верили. «Причем здесь старые? У нас правительство, депутаты — ворюги и плуты». «Возможно, возможно, — Оля соглашалась, — только вы попробуйте сделать то, что в ваших силах, а правительство вы все равно не поменяете. Посмотрите, какие у меня примеры: вот дед Тарас вернулся домой, и все изменилось, живут теперь мирно и счастливо, машину купили, мебель поменяла и вообще все у них хорошо».

Дед Тарас, из бывших дворян, пришел в дом престарелых сам. Квартиру свою уступил внуку с женой, а сам оформил тайно от дочери документы и ушел. Дочь поплакала, но квартира для сына достаточно весомый аргумент, чтобы согласиться. Так дед добровольно лишил себя семьи, а семью благополучия.

Просмотрев личные дела пациентов, Оля решила начать именно с деда Тараса. Деда посещали каждый выходной, интересовались его жизнью, рассказывали о своем. Чувствовалось, что все тяготятся таким положением дел. Практически, после первого же разговора с дочерью и зятем, дед Тарас поехал домой под завистливыми взглядами своих новых друзей.

А дома все было наперекос. Денег не хватало, внук, с молодой беременной женой жили плохо, он больше желал быть с мамой, чем с женой. Ежедневно после работы  приходил ужинать к маме, жалуясь на то, что жена его не умеет готовить, и вообще, ему с ней неинтересно. Мать жалела сына, а отец ворчал: «Раньше нужно было смотреть, а теперь жить нужно». Но, имея в лице матери союзника, Коля, так звали внука, все больше убеждался в том, что бракосочетание его было неудачным. Поселившись в квартире зятя, дед Тарас, очень скоро узнал обо всех перипетиях семейной жизни внука, и теперь негодующе выговаривал зятю:

— Так нельзя! Она носит не просто ребенка, она носит дворянина. И мы должны сделать все, чтобы наш наследник был здоров — дед почему-то решил, что должен быть мальчик.

— А что я могу сделать? Сам знаешь, какая теперь молодежь. Все по-своему норовят сделать. А она девочка хорошая, веселая такая… была. Я ему говорю: «Взял – живи». А он за маму прячется, — зять оправдывался.

— Высечь нужно! — Дед Тарас решительно взмахнул рукой. — Это очень действенное средство. По себе знаю. Меня еще секли, а я уже нет. Немодным стало. А без доброй трепки трудно человека вырастить.

— Та вы что? Пороть! Он взрослый уже.

— Если бы был взрослым, не поступал бы как мальчишка. Высечь. Я пойду, лозы нарежу, а ты морально готовься.

 

— Я вас ненавижу! А еще говорите, что вы дворяне. Я к вам больше никогда не приду, — Коля со слезами на глазах заправил рубашку в штаны и пулей выскочил за двери. Мужики подавленно молчали.

— Зря мы все это затеяли — зять усомнился.

— Не зря, вот увидишь. Нельзя не думать о будущем. Если мы не защитим сегодня внука, кто защитит нас? Не зря. Он парень умен, все поймет, — похоже, что дед больше убеждал себя, чем зятя.

Соня, мать, узнав, почему сын перестал приходить, устроила мужикам своим трепку:

— Лиходеи. Устроили рукоприкладство. И это в наше время! Я в милицию заявлю, и вас в тюрьму посадят!

— Пусть сажают, но я не позволю, чтобы мой потомок скитался по миру без отца. Ты что, Соня, хочешь, чтобы твой внук рос сиротой? Ну как ты так можешь? — муж, чувствуя рядом плечо деда, рубил рукой воздуха.

— Нет у меня внука, и неизвестно, будет ли. Я вот ежедневно звоню по телефону им, — и что вы думаете? Невестка трубку берет, а его не подпускает к телефону. «Все хорошо у нас, — говорит, — Коля отдыхает» или «Коля телевизор смотрит» она не догадывается, что мать хочет с сыном поговорить.

— А о чем ты с ним говорить хочешь, что ей знать нельзя?

— Как о чем? Это я, родная мама, не могу поговорить с сыном!?

— Нет, не можешь, если жена не хочет. Он теперь ей принадлежит, а она ему, — дед Тарас развел руками, — теперь их у тебя или двое, или ни одного. Понятно? Эх Соня, Соня, а я то думал, что ты…

— Идите вы все прочь! — Соня хлопнула дверями и пошла на кухню.

— Раньше лучше было: едва, что не так — выпороли, и все становится на место, — дед продолжал отстаивать свою линию, — а теперь все грамотные, а порядка нет.

— Но его, порядку, и раньше не было, зря ты все это затеял.

— Не зря, вот увидишь.

Появился Коля через две недели, и не один пришел, а с Татьяной. Таня счастливая, вся светится, важно так выступает, а Коля вокруг нее, как бабочка, крутится, все угодить хочет. И так друг на друга смотрят, что без слов все ясно. Дед Тарас «розшаркался» заговорил из «Онегина»: «Татьяна, милая Татьяна». А она ему подыгрывает и без тени смущения принимает все знаки внимания, вроде бы всегда так было. Но, увидев, что свекровь не в духе, наступила своей гордости на горло.

— Мы к вам не просто так. Я с мамой поговорить хочу, посоветоваться. Так вы пива попьете, а мы поговорим в одиночестве, с вашего позволения.

Соня жертву оценила. Редко какая женщина может уступить пальмой первенства, а невестка во имя мира в доме, отступила свекрови за спину…

А на второй день, возвращаясь из работы, Соня остановилась в сквере, где бабушки нянчили своих внуков. После разговора с невесткой у ее души появилось острое чувство материнской тревоги — и не к сыну своему, а к еще не родившемуся внуку. «Пойду, проведаю их сегодня. Невестка еще молодая, неосторожная, — ее охватил почти панический страх. — Слава богу, что до сих пор ничего не случилось. Как же я так могла»? А вернувшись поздним вечером домой, она без разведки перешла в решительное наступление:

— Квартиры будем разменивать. Не могу я их одних оставить, ведь она ребенок еще, за ней  присмотр нужен. Я пришла, а они, в прятки играют, как дети. Вы посмотрите вокруг, какая бы не рожала — патология. И ты, — Соня повернулась к деду, — пройдись по знакомым — рождать, где будет? В районной больнице? И не думайте! Надо в бывшую обкомовскую оформить, там врачи хорошие…

— Соня, зачем размен? Ты же сама говорила, что молодым лучше одним, — муж подошел к ней.

— Может быть, что когда-то и одним, а теперь нет. Если не хочешь, то забирай деда, и идите к ним, а они здесь поселятся. Я ее одной не оставлю!

— Ну почему одну, там же Коля?

— Коля, он что — врач!? Он знает что-либо об этом? Нет, размен! Срочно! А то деда в богадельню, молодых на отдельную квартиру и сиди, жди, что кто-то тебе доброе слово скажет.

— Соня, солнышко, ну что ты? Пусть будет по-твоему, размен — так размен. Я что, я не против, — зять растерянно оглянулся на деда. — Что это с ней? Еще вчера…

— Не знаю, что с ней. Знаю только, что если любовь коснется сердца, то человек изменяется полностью и все не так делает — дед лукаво подмигнул, — я же говорил: высечь нужно.

У деда Мартына было трое сыновей, но дед, после возвращения с очередной отсидки, такой «кордебалет» устроил, что невестки, как одна, заорали: «Мы с ним жить не будем»! Пришлось деда отвезти в дом престарелых. Оля ездила к ним разов пять, пока уговорила, забрать его домой.

— Сейчас, — говорила, — дед вовсе не таков, каким был. Успокоился, присмирел — больше о спасении души думает…

А Мартын и действительно сильно изменился, после того, как Оля костылем его погоняла: притих, «чифирить» перестал, похудел весь. «Не протянет долго, — говорили всезнающие жильцы дома престарелых, — пережил очень, умрет скоро.»

Сыновья собрались вместе и решили: чтобы без обид было, пусть дед в каждого по месяцу поживет. Только не успел Мартын погостить во всех – умер, у среднего на руках. Умер, успокоившись, попросив перед смертью прощение, и увидел еще слезы невесток за ним. По-человечески умер, без страху.

Бабу Настю сдал родной сын — невозможно было жить вместе. Баба была злющая и ядовита, как змея подколодная. Так приревновала сына к невестке, что только и думала о том, чтобы разлучить. Наговаривала всякого о ней, проклинала, чарами обкуривала — если бы могла, то отравила бы.

Сына она растила одна. В послевоенное время мужчин было мало, замуж выйти шансов у нее не было — некрасивая была, вот и родила себе одной сына. И лелеяла его, растила, и мечтала. А здесь невестка, никаких тебе усилий, а овладела им полностью. И взошел на нее дух Справедливости, хмурый и безжалостный, непримиримый и злостный.

— Пусть ездит, а я домой не пойду.

— Настя Трофимовна, вы же и себе, и ему хуже делаете. И внучка за вами скучает, — Оля уговаривала бабу после очередного приезда сына.

— Не пойду я к нему, не человек он. Всю жизнь таким был. Негодяй он, только притворялся добрым, а сам. — с бабы грязным потоком полилась злость.

— И что, он никогда ничего доброго вам не сделал?

— Нет, в армии служил, так ему письмо мне написать трудно было. Напишет раз в месяц. А ей писал каждую неделю, я узнавала на почте. Видите, мне, матери, он одно в месяц, а ей четыре. Только потом поняла, какой он негодяй.

Оле опять с трудом удалось остановить поток грязи.

— Нет, вы мне не рассказывайте, какой он негодяй. Вы вспомните, что он вам доброго в жизни сделал.

— Ничего. Ничего доброго, я от него не видела, — она помолчала. — Он и маленький был, и тогда…. Однажды к нам родственник приехал, и ему три рубля дал, а я сидела тогда без копейки. Ну, думаю, хоть хлеба куплю. Так он, знаешь, что с теми деньгами сделал? Вот-вот, не угадаешь. Пошел на рынок и купил цветов охапку на все деньги. Думал маму обрадовать. Я тогда три дня плакала. Так вышло, что мне ни до, ни после, цветов никто не дарил, — лицо бабы Насти исказила гримаса боли. — Господи, как же это я так! Какая же я неблагодарна. Не он виноват, это злые люди из зависти мне такое сделали, вражду между нами положили.

— Да-да, он у вас добрый, я это сразу заметила, — Оля стремилась как можно дальше отогнать Злого от бабы Насти. — Из зависти, любую пакость могут сделать. Вот увидели, что сын у вас хороший, и напустили нечисти всякой.

Лицо бабы посветлело.

— И жена у него добра, умная, и ждала его, пока служил. Она из богатой семьи, но ни разу его не упрекнула. И за меня никогда плохого слова не сказала. Ой, какая же я глупая. Олечка, позвони ему, пусть приедет. Нет-нет, я сама доберусь. Стыдно-то как! — Баба Настя начала собираться домой. — Я сама доберусь.

— Ну что вы, я с вами поеду. Ведь мне тоже интересно посмотреть на вашу невестку и внучку. — Она не могла отпустить бабу одну, но и задерживать тоже не хотелось.

 

Внучка бабы Насти училась в престижной, с музыкальным уклоном, школе. Девочка она была умна, поэтому с учебой все было ладно, а вот одеть, обуть — то уж проблема с проблем. Ежедневно давай что-либо новое. Однолетки из семей богатых, красуясь обновками, встречали Лесю насмешками: «Ты что, после предков эту блузу донашиваешь?»  Домашние каждое утро собирали ее в школу со слезами:

—  Провались она, эта престижная, — мать в сердцах забросила Лесино платье в шкаф, — переведу тебя в обычную, и учись. Разве я могу угнаться за дочерью губернатора? Они ее скоро в лебединый пух оденут, — а мне что делать!?

— Пусть одевают, — вмешалась баба Настя, — зато я знаю, как быть красивой. Сама-то я некрасивая была, но любого мужика могла окрутить. Только я не хотела. Порядочные были уже женаты, а плохие — зачем мне? Одежда здесь ни причем…

— А что «причем»? — Леся шмыгнула носом и вытерла слезы. — За ними ребята так и ходят, а на меня никто не смотрит.

— Ты, иди в школу сегодня как есть, а завтра я тебя научу, что сделать, чтобы ты ребятам нравилась. Этого нельзя говорить просто так, это тайна, и ее можно открыть только подготовленному человеку. Иди-иди.

Что баба Настя рассказала Лесе, того никто не слышал, только сильно изменилась девочка: серьезная стала, гордая, а если и улыбнется, то так загадочно, будто  знает то, что никому не известно. Перестала толкаться, если кто и зацепит, она спокойно отойдет в сторону и в ответ не посмотрит даже. На что Витька, по прозвищу Жировик, насмешник, и тот притих рядом с ней.

— Ты что, шизанулась, — с удивлением смотрел на девочку, которая никак не отреагировала на его кривлянье.

— Нет, Витя, до памяти пришла. Ты думаешь, что это смешно? Это не смешно, это грустно. Вот привыкнешь, так и всю жизнь покривляешься, а ведь ты парень умный.

— В дает! Шизанулась, — но целый день глаз не отводил. А когда со школы шли, ввязался вслед. И все пытался рассмешить, но она только сдержанно улыбалась, таинственное и гордо.

Одноклассницы посмеялись над ним, и когда очень скоро все ребята из класса только о Лесе вели разговоры, и только перед ней выкаблучивались, девочки зажали Лесю в углу:

— Говори: в чем дело?

— Девочки, я ничего не делала, это они так.

— Так, да не так. Ты посмотри на себя, мышь серая, а ребята на тебя, как мухи на мед.

И как Леся не отпиралась, но пришлось сознаться:

— Баба Настя научила. Только больше ничего не скажу, тайна это. Вы у своих бабушек спрашивайте, они знают. А я ничего не скажу.

Наверное, отлупили бы Лесю подруги, но ребята вступились. От этого такой раскол в классе произошел, что пришлось учителям вмешаться. Лесю вызывали в учительскую и начали упрекать: «Как же так, Леся, что ты противопоставляешь себя подругам. Обижаются они на тебя».

— Я что? Я ничего! Просто бабушка меня научила. А чему научила — не скажу. Тайна это. Эту тайну никому открывать, только бабушка внучке может рассказать. Даже дочери нельзя, иначе не будет действовать колдовство это.

Учителя посмеялись и Лесю отпустили. Только разговор среди народа пошел, что знают, наши старики такое, что молодым и не снилось. А не говорят из-за обид разных. Если их не обижать ни словом, ни делом, то могут жизнь изменить в корне, сильнее любой революции.

«Ну что они знают? — скептики не уступали. — У них и образования почти никакого: кто в окопах в молодости просидел, а кто на колхозном поле спину гнул. Если бы они что знали, разве жили бы так плохо?» «Знают, точно знают, — говорили другие, — вот у нас случай был…» — начинался рассказ о том, как бабушка, поселившись в доме детей, совсем изменила их жизнь.

У них мудрость есть и любовь, а это такая штука, что много чего может сделать. Ведь знание — это лишь капитал, как деньги. А вот правильно распорядиться этим капиталом, нужная мудрость. Мудрость, говорят, приходит с годами, только не один возраст нужен для мудрости, нужная еще и любовь — желание делать другим доброе. Так вот, если нет этого желания, то и мудрости не будет, не придет с годами.

Но что бы там не говорили, только Ирина, дочь губернатора, «запела» новую песню:

— Хочу бабушку! Я что, хуже от всех, что у меня бабушки нет?

— Доченька моя, нет у нас бабушки. Отец наш из детдома, убило его маму во время войны осколком немецкой бомбы. А моя мама умерла молодой совсем — так тебя и не дождалась, — мать аккуратно вытерла слезы в уголках глаз. — Нет у нас бабушки… Я вот слышала разговор, что с бабушкой в дом счастья приходит.

— Счастье! У нас в классе Лесину бабушку из богадельни, ну, из дома престарелых забрали, так она ее колдовать научила, и теперь Леся в нашем классе верховодит.

— Они свою бабушку забрали, а мы что, чужую возьмем? Так придут и отберут. На бабушек сейчас мода. Я и сама думала, только разве безродную найти…

— Бабушку хочу и все! Поедем и выберем себе. Папа что, не сумеет договориться? Он что, не губернатор уже? — дочь «давила» на мать слезами.

— Ладно, ладно, доченька, не плач. Я с папой поговорю, может, и, правда, согласится взять какую безродную.

Иринка родилась у них поздно, и они в ней души не чаяли. Лелеяли, ублажали, опекая от всяких неприятностей. И хотя Борис Семенович, отец, чувствовал, что не так дочь воспитывают, как нужно, но сказать ей что-либо против не мог, а если уж очень дочь докучала своими капризами, ругал жену: «И чем ты целыми днями занимаешься, что она у тебя невоспитанная совсем?»

Он и дома был руководителем, который сурово требовал с подчиненных. Натура такова. Правда, громкий, хорошо поставленный  голос, помогал в последнее время мало и на работе, и дома. Дома-то — куда не шло, а вот на работе было очень трудно. Готовили забастовку учителя, почти совсем остановилось производство, рабочие собирались устроить демонстрацию неповиновения.

Все валилось и рушилось. А когда он баллотировался в губернаторы, то обещал, что даст и работу, и зарплату. А где это все взять? Теперь он и сам не верил, что может что-либо сделать для города, для области. «Пойду в отставку! Зачем мне все это? Стараюсь вроде бы с утра до вечера на работе, а будь-то бы воду в ступе толку. Народ уже совсем обнаглел — из-за любого пустяка к губернатору! Вот и сегодня на прием пришла, — он не смог вспомнить фамилию заведующей домом престарелых. — Вопит: «Дайте мне время на телевидении, я хочу о стариках наших рассказать». А кто о них не знает. Живут себе, доживают, государство о них заботится. Ну, и назойливая — как клещ уцепилась».

— Ты уже вслух сам с собой разговариваешь, — жена открыла ему двери. — Смотрю в окно, из машины вышел, губы шевелятся, вроде бы говоришь с кем-то, а никого рядом нет.

— Тут заговоришь! Целый день кутерьма, и все бегут «помоги», а что я могу? Только советовать, — денег у меня нет. Власть моя, так это только так, для ответственности. Уйду я, совсем уйду.

— И правильно, — жена согласилась, — из тебя коммерсант хороший выйдет, у тебя связи.

— Но что ты понимаешь – «коммерсант»! Не выйдет из меня коммерсанта, — я никогда этим делом не занимался, — он подозрительно посмотрел на жену. Что-то слишком быстро она с ним соглашается. Это значит, что будет что-то просить. — Что там у тебя?

— Так, ничего. Пустяк. Иринка… у нее возраст таков.

— Какой такой?

— Ну, переходный, тяжелый. Бабушку она хочет. Мне, говорит, посоветоваться не с кем, я совсем одна.

— Вы очумели? Бабушку? Это что, игрушка? И чем ты только занимаешься целыми днями? Бабушку им подавай, — он театрально развел руки, — Что же вы ко мне, на рынок идите. Я денег дам.

— Всегда ты так — не выслушаешь, а кричишь. И о семье не думаешь, не знаешь, как нам здесь трудно, — она потянулась в карман халата за платочком.

 

Чем закончился тот разговор — неизвестно. Известно только, что дней через два появилась у дома престарелых черная блестящая «Волга», блеснула фарами на солнце и здесь же остановилась у ворот. Марфа Мироновна заметила ее только тогда, когда она уже стояла, и из нее первой выскочила девочка, принаряженная такая, хорошенькая. Постояла некоторое время, осмотрелась и пошла прямо к бабе Марфе. Марфа Мироновна подтянула к себя палку, настороженно оглянулась. Девочка долго стояла, смотрела на бабу.

— Бабушку, а ты чья?

— Я?  Ничейная я,  доченька. Живу в доме престарелых.

— Ничейная? И никого из родных у тебя нет?

— Нет.

— Сирота, значит?

— Значит, сирота.

— Папа, мама, идите сюда! Вот вам и бабушка.  Вы говорили, что не найдем, а я ее сразу заметила.

Подошла мать, поздоровалась, внимательно посмотрела на бабушку, взяла дочь за руку:

— Послушай Ира, она, может, и не захочет к нам идти. – повернулась к бабушке. — Вы уже простите нас, у нее возраст переходный, тяжелый…

— Это у тебя тяжелый. У тебя всю жизнь возраст тяжелый, — не зная, куда девать себя, Борис Семенович раздраженно сверкал глазами.

Оформить опекунство над пожилым человеком оказалось не так-то просто. Требовалось огромное количество разных справок: о семейном положении, о жилье, о здоровье домочадцев, из ЖЕКа. И только затем комиссия может рассмотреть вопрос об опекунстве. И не дай Бог, усмотрит комиссия корыстный интерес — в одно мгновение откажет.

Нужные справки жена собрала сама, а вот за бабушкой ехать одна отказалась:

— Поедем все вместе, иначе откажут, я узнавала. Там заведующая — настоящая тигрица.

Теперь, сидя в кабинете заведующей на необычном для себя месте посетителя, Борис Семенович мрачно выслушивал наставление маленькой взъерошенной женщины.

— Вы не думайте, что мы вам отдадим бабушку и все. Нет, мы будем проверять, в каких условиях она живет, хорошо ли кормят, не обижают ее и вообще…

— Что вообще? Вы мне скажите лучше, зачем вам такой сейф? Это же банковский сейф, что вы в нем храните? — Борис Семенович перевел разговор на другое. Давно он уже не выслушивал моральных наставлений и чувствовал себя неуютно. Он вспомнил, где видел эту женщину, это она приходила к нему просить время на телевидении. «Теперь отыграться хочет, — промелькнула мысль, — ничего, мы ее на место поставим».

Сейф? — Оля оглянулась на огромного, на пол стены монстра. — Сейф нам в порядке шефской помощи банк презентовал, ключ в нем «прихватило», не вытаскивается, вот они его нам и подарили.

— Ключ не вытягивается? А зачем же он вам такой?

— Не нужен он нам. Вот только пол проломил. Его же на фундамент ставить нужно, а у нас нет денег, убрать его. Рабочие нужны, кран. Но это все пустяки. Я думаю, что к концу недели мы отпустим с вами бабу Марфу погостить, осмотреться, и если ей понравится, тогда мы все документально оформим.

— Как «в конце недели»? Мы же уже все приготовили? — жена растерянно оглянулась на Бориса Семеновича, — скажи ей.

В двери постучали, и заглянула Оксана:

— Оля, иди сюда, — встревожено замахала рукой.

— Оксана, подожди, ты же видишь, разговариваю.

— Знаю, ты только на минутку… Вы уже простите, она мне всего на одно мгновение нужна, — Оксана открыла двери и почти насильно потянула за руку Олю к себе. — Извините.

Плотно закрыв двери в кабинет, Оксана оглянулась.

— Умерла баба Марфа. Прямо там, на скамье, сердце не выдержало. Ты долго не рассуждай, оформляй быстрее, пусть хоронят.

— Да ты что, Оксана? Кто же ее мертвую возьмет?

— Молчи и иди оформляй быстренько, я пока девочку задержу. Плачет, бабушку ей жалко.

— Оксана, ты меня на такую авантюру толкаешь… Влетит мне. Ну ладно, я сейчас. — Оля вернулась в кабинет. — Знаете, я решила, что не будем тянуть с оформлением. Все это бюрократия. — Она подошла к сейфу и с трудом открыла дверцу, — Вы люди известны, зачем нам вся эта канитель, — сейчас все оформим.

Оля достала из верхней полки подушечку с печатью.

— Вы вот здесь распишитесь, а я печать поставлю. И вот здесь еще. И вот здесь. Вот и все, бабушка теперь ваша, теперь вы опекуны на законном основании. Только я вам хочу сказать…

В коридоре зашумели, забегали и двери открылись настежь — в кабинет вбежала Иринка, размазывая слезы по щекам.

— Мама, умерла бабушка моя! Врач там… и все пришли, говорят, что сердце не выдержало, — она ткнулась головой в грудь матери.

— Как же так? Она еще такой крепенькой выглядела. Не плач, доченька, мы тебе другую найдем.

— Не хочу другой.

Борис Семенович посмотрел Оле в глаза:

— Вы что, знали, что она умерла, и потому весь этот спектакль затеяли?

— Да, знала, только теперь вы ее опекуны, и хоронить вам придется. И еще: она мне деньги на похороны оставила, пятьдесят рублей, они теперь ваши, — она почти вся залезла в сейф и достала сложенные вдвое, помятые купюры.

— Вы, что, меня за глупца принимаете? Я вам, похоронное бюро? — Он обратился к жене, — идем отсюда! Идиотизм какой-то! — и, оттолкнув ногой стул, который стоял на пути, двинулся к дверям.

«Похорони, как свою», — кто-то вымолвил эти слова ясно и выразительно. Голос прозвучал спокойно и грустно. Борис Семенович растерянно оглянулся, но за спиной никого не было. «Показалось», — решил, но здесь же отбросил эту мысль, — нет, не показалось, точно был Голос».

— А вообще-то… — он придержал за локоть жену, — Будем хоронить. Не позориться же нам на всю область. Ты это все затеяла, вот теперь делай все, как нужно.

— Правильно, — Оля впервые улыбнулась. — Мы вам поможем все подготовить. Тело бабушки омоют и нарядят у нас, а вы уже похороните, — она опять протянула деньги Борису Семеновичу.

— Ох, и не вовремя она умерла, столько работы у меня.

— А умирают всегда не вовремя, придется вам отложить все ваши дела неотложные.

— Да-да, я с вами согласен, — Борис Семенович закивал головой, взял деньги и засунул их в нагрудный карман. Еще раз оглянулся, внимательно осмотрел кабинет и достал кошелек. — Это за услуги старушкам вашим двести рублей, а гроб я закажу в городе. И вообще распоряжусь сам обо всём.

 

Командир, расположенной под городом мотострелковой дивизии, генерал Воронцов, к которому Борис Семенович заехал после визита в дом престарелых, встретил его радушно:

— Заходи, Борис Семенович, и рассказывай, — что тебя привело ко мне? Как говорят: на ловца и зверь бежит. Я к тебе собирался ехать. Да-да, все по поводу квартирного вопроса. Не могут мои офицеры семейные в казарме жить, — ты меня пойми!

— Ладно, о квартирах мы потом поговорим. Здесь такое дело: похороны у меня. Я хочу просить у тебя комендантскую роту для салюта и лафет артиллерийский.

— А кто умер, что я ничего не знаю? Депутат, какой или герой?

— Нет, не депутат и не герой. Бабушка из дома престарелых. Ты, по-видимому, знаешь, что пришла мода на людей преклонных лет, вот мои решили себе бабушку завести. Поехали, выбрали уже, и документы оформили, а бабушка возьми и умри. Вообще-то я не думал хоронить, вот только Голос сказал: «Похорони, как свою».

— Голос, говоришь? — генерал снял очки, потер переносицу.

— Да. Понимаешь, — Борис Семенович попробовал объяснить, что за Голос он слышал, — так негромко.

— Понимаю, понимаю, — генерал улыбнулся. — Дам я тебе и роту, и оркестр, и лафет. С Голосом лучше не спорить…

— Знаешь, генерал, я свою мать не хоронил — малый еще был. В сорок первому на переправе через маленькую речушку Случ под Лубнами «накрыли» нас немцы. Мне тогда пять лет было. Видел только, как отнесли ее в воронку вместе с другими погибшими и землей забрасывали. А я подходить боялся, трясло меня, как в лихорадке. Нет, не смерти боялся, матери мертвой боялся, — Борис Семенович помолчал, — и что тебе рассказывать, ты и сам все знаешь.

— Знаю. Только привыкнуть к смерти не могу. Тоже мертвых боюсь. Понимаю все, но боюсь, — генерал отвернулся к окну. — Я родился уже после войны, только и на мою долю  хватило: Уганда Афганистан…

 

Хоронили бабу Марфу всем городом. Городской совет решил предать земле  ее рядом с Неизвестным Солдатом, у вечного огня. Хоронили Мать. Мать, которая вопреки закону природы, умерла позже своего сына и теперь, наконец, обрела покой рядом с ним.

В этот день жители из ПРБ (поселок рабочих и бездомных) планировали акцию протеста против нищеты и безработицы, но, собираясь к центральной площади, встретили солдат, которые готовились к торжественному  ритуалу похорон. Уже рядом с обелиском Неизвестному Солдату саперы выкопали могилу, уже приспущены были государственные флаги с черными лентами, уже школьники с венками строились в колонну, а потому было неудобно вопить какие-то революционные призывы — поэтому протестующие стихийно присоединились к траурной процессии.

— К торжественному маршу! Первая колонна прямо! — Многоголосым эхом громкоговорители разносили над площадью команды начальника караула.

Хоронили бабу Марфу, как настоящего генерала или маршала. О, если бы только она видела собственные похороны! Некролог читал генерал, впрочем, больше говорил своими словами. Ветер вырвал из его рук лист бумаги, и он, махнув вслед рукой, заговорил, как Бог положил ему на душу.

«Мы хороним сегодня мать нашего губернатора, которая погибла в сорок первом году. хороним  Мать Неизвестного солдата. Мы сегодня хороним тех, чьи сыновья умерли раньше своих матерей, оставив их безутешно скорбеть до самой смерти. Сегодня эта Мать, наконец, обретет покой рядом со своим Сыном. Вечная слава и вечная им память, матерям, которые отдали дороже всего, что у них было — своих сыновей,

Громыхнул пушечный салют — раз, второй, третий. Гроб с телом опустили в могилу, и комендантская рота тремя колоннами, в форме трех родов войск, прошла площадью торжественным маршем. Наград у бабы Марфы не было, только гора венков, непонятно когда и кем приготовленных и цветы. Люди не спешили расходиться, стояли, ожидая еще чего-то. Грустная это событие объединило их, и они бы долго еще обсуждали ее, когда бы маленькая из вида тучка, которая подкралась со стороны реки, не пролилась сильным дождем. Площадь опустела, остались только Мать с Сыном, что нашли, наконец, друг друга.

Борис Семенович участвовал в похоронах от начала до конца, отменил все назначенные встречи. Как только он пытался что-либо упростить или отменить какой-либо из ритуалов, как здесь же на память ему приходил Голос: «Похорони, как свою».

— Послушай, генерал, а что мне с деньгами ее делать? Вот остались 50 рублей, а я не знаю, на что их потратить, — уже сидя на поминальном обеде в одном из городских ресторанов, спросил Борис Семенович.

— Не знаю, ты иди спроси у стариков, они все знают, — генерал показал рукой в конец стола, где Оля посадила своих бывших подопечных, которых собрала по всему городу. Она сидела вместе с ними в своем красивом платье и радостно сверкала глазами.

— Оля, что ты так ведешь себя? Мы же на поминках, а ты радуешься, как на свадьбе. Смотри, уже генерал пальцем на нас показывает, — Оксана укоризненно покачала головой.

— Прости, Оксана, я и сама понимаю, что не место сегодня для радостей, только все равно душа моя радуется: за бабу Марфу, за наших стариков. Посмотри на их лица. У них страха нет, а спокойствие. И губернатор наш молодец. А я думала…. Ну, ладно. Смотри, он к нам идет, послушаем, что скажет.

Борис Семенович старался незаметно, за спинами гостей пройти к столу стариков.

— Мир вам, люди добрые! — он поклонился. — Я вот вас спросить хотел. Баба Марфа деньги мне оставила, 50 рублей, а я не знаю на что их потратить, чтобы правильно было.

— А на что хочешь, сынку, можешь потратить. Можешь цветов купить, можешь милостыню в церкви дать. Как тебе Бог на душу положит, так ты и поступай, — баба Настя оглянулась на подруг. — Верно, я говорю?

— Верно, можно и милостыню, но только мне кажется… — дед Тарас подождал, пока за столом смолкли, — что не все ты еще сделал, чтобы долг свой перед людьми искупать, не все. Это не простые деньги, если они тревожат  тебя. Выходит, что власть над тобой имеют. Много добрых дел тебе сделать придется, тогда и потратишь.

Непонятно почему, и от тех слов вдруг Борис Семенович расплакался. Слезы из его глаз полились, словно прорвало какую-то плотину. По-видимому, так оно и было, ведь последний раз он плакал еще тогда, когда была жива его мать. Было такое, что кричал от боли, выл от злости, стонал от обиды, но не плакал.

Не перед кем было. Плакать можно только тогда, когда веришь, что кто-то тебя пожалеет, вытрет твои слезы. И только вот здесь, за спинами стариков он почувствовал себя маленьким, но не беззащитным. Размазывая рукавом слезы по лицу, как школьник, он никак не мог успокоиться. Иринка, увидев таким отца, и сама разревелась. Прибежала Роза:

— Что с тобой, ты что, на людях плачешь! Перепил ты Боря, пойдем отсюда, я врача вызову, пойдем, — она пыталась вывести его из зала.

— Не трогай меня, Роза! Негодяй я, негодяй. За всю жизнь ничего никому доброго не сделал. — Вокруг него собрались старики, закрыли от чужих глаз, а он, обняв Иринку, все плакал и сетовал. — Жизнь свое загубил, — ничего доброго не сделал для людей.

— Боря, ну откуда ты такое взял? Ты всю жизнь людям служишь, все для них. — Роза вытирала ему слезы своей косынкой. — Врача позовите, плохо ему!

— Ой, плохо мне, плохо, — Борис Семенович подхватил ее слова.

Пришел врач, сделал укол, только это не помогло, так и отвезли его домой. Дома, жена уложила его на диван, и сидели они вдвоем, вместе с Ириной,  до тех пор, пока он не забылся тревожным сном.

 

Утром, вроде бы ничего не случилось он поднялся, молча собрался и без завтрака пошел к дверям. Все было как всегда, только лицо его посветлело.

— Боря, я машину вызову, — Роза пыталась заговорить с ним.

— Не надо, я пешком пройдусь, — он не смотрел ей в глаза, словно боялся, чтобы она не заметила что-то такое, что он хотел сохранить в тайне.

В приемной на него уже ожидали: Грабелидзе — местный авторитет и бизнесмен, управляющий делами администрации, главврач Чернобыльской больницы да еще два-три незнакомых посетителей.

— Здравствуйте, — Борис Семенович поздоровался со всеми за руку, показал пальцем на Грабелидзе, — вы первый зайдете. Потом по очереди. И еще, — он остановился в дверях и обратился к секретарше, — Майя, пригласите ко мне генерала Воронцова. Скажите ему, что о квартирах разговор будет.

— Что у вас, господин Грабелидзе? — подождав, пока посетитель закроет двери, спросил Борис Семенович.

— Дарогой, ты же знаешь, я к тебе не первый раз. Вот посмотри, — он подхватил губернатора за талию и подвел его к окну, — видишь красавцы, которые стоят у подъезда?

Там красовались два шестисотых «Мерседеса».

— Выбирай, какой твой будет. А на втором я поеду. Только подпиши бумаги — и вот тебе документы на «Мерседес». Хочешь? —  с водителем отдам.

— Взятку предлагаешь?

— Ну что ты? Какая взятка? Это  презент. Какой же ты губернатор без «Мерседеса». Подпиши, дарогой, дом же пустой, а я в нем ресторан открою, — пальчики оближешь.

— Хорошо, давай подпишу, только за оба «Мерседеса». Обе машины мне — и можешь считать, что у тебя есть ресторан.

— Дарагой, два это много.

— Не много. Меня за тебя из губернаторства, погонят. А потому, не много.

— Вай, вай, дарагой. Позволь я позвоню своим друзьям.

— Звоны.

Грабелидзе уселся на диван всем телом так, что диван под ним застонал. Говорил он по-грузинськи и только в конце, вымолвил «Грабєж, грабєж! Я и сам панимаю, а что делать? — нужно соглашаться». Он, кряхтя, со стоном положил ключи и документы на стол. Потом бережно вытянул из внутреннего кармана затертое почти до дыр заявление, испещренное резолюциями: «Не отрицаю», «Оформить», «Рассмотреть».

— Дорого тебе все это стоило! — Борис Семенович рассматривал подписи на заявлении.

— Да, дарагой, дорого. Мне  теперь назад дороги нет.  И ты еще две машины.

— Ладно, вот тебе моя подпись, и жми, обстраивайся.

— Слушай, дарагой, разреши доехать домой, — Грабелидзе так же бережно спрятал заявление.

— Нет, не позволю. Скажи моему водителю, пусть отвезет, а «меринов» не трогай. У них теперь другой хозяин, — подталкивая посетителя к дверям, Борис Семенович решительно замотал головой. — Будь здоров!

 

Руководитель делами администрации опять просил денег на ремонт административных зданий и обкомовских дач. Вернее, это когда-то они были обкомовскими, а теперь вместе со всем хозяйством перешли в ведение губернатора.

— Сколько тебе денег нужно для ремонта дач?

— Немного, тысяч пятьдесят: дороги поправить, ограждения, кое-где ветер крышу повредил… Так косметический ремонт, в основном у меня все в порядке, ты меня знаешь, — руководитель улыбнулся.

— Знаю, знаю, ты своего не упустишь. Ну да ладно, Бог тебе судья. Ты только все работы закончи сегодня до вечера. Гостей ожидаем. А деньги возьми из Чернобыльской больницы, им все равно мало.

— Но что ты, Борис Семенович, как-то неудобно.

— Удобно, неудобно, то мне решать, а ты иди и постарайся успеть до вечера все сделать. Давай, давай, иди и не оглядывайся. А мне занеси план дач наших, хочу посмотреть, кого куда поселить.

Третьим был главврач Чернобыльской больницы — один из самых активных оппозиционеров.

— Ты чего ко мне пришел? — Борис Семенович перешел в наступление. — Ты же кричал на площади: «Прочь губернатора!» Кричал?

— Кричал, и еще буду кричать, — невысокого роста, щупленький, главврач был похож на взъерошенного дикобраза. — Посмотрите, как живут мои пациенты. Нет лекарств, нет оборудования, один телевизор на этаж. Да что там телевизор! Лекарств нет! Но эти люди защищали нас с вами.

— Не кричи, — говори, чего пришел. Денег нужно?

— Да, мне нужные деньги. И вот я сейчас покажу, сколько мне нужно и сколько у меня есть, — он суетливо начал открывать свою папку.

— Нет у тебя ничего.  Я их отдал уже. Вот успокойся и иди сюда, — Борис Семенович подвел к окну своего посетителя. — Видишь, у подъезда два «мерина» стоит. Один продашь, а вторым будешь возить своих пациентов. А впрочем, сам посмотришь, что и как сделать. Документы на столе, и проваливай отсюда, оппозиция драная! Вы хоть знаете, чего хотите? И смотри мне, если разворуете, я тебя судить не буду! Я тебя своими руками.

— Что ты, Борис Семенович? За что так обижаешь?

— Ладно, иди. Не обижайся.

Не успели еще за ним закрыться двери, как появилась секретарша:

— Генерал Воронцов по вашему приглашению.

— Ишь, как быстро примчался. Пусть посидит. Из-за квартир он и ночевать здесь будет. Давайте всех отпустим, и никого больше на прием не записывай.

— Хорошо, Борис Семенович, — она внимательно посмотрела на губернатора и медленно прикрыла двери. — Кто следующий, заходите. А вы, товарищ генерал, подождите. — Она пожала плечами, и заслонившись компьютером, набрала домашний номер губернатора. — Роза, это я, Майя. Все нормально. Только странный он какой-то. Я думаю, это все после вчерашнего, — она прикрыла трубку рукой. — Все хорошо. Вот только все решает не так, как вчера и позавчера. Ладно, приходи и увидишь все сама.

Проведя последнего посетителя, Борис Семенович вышел к генералу:

— Заходи, генерал, поговорим о квартирах, и вообще, о жизни. А вы, Майя, никого не пускайте и не подслушивайте, — он шутливо пригрозил пальцем, пропуская генерала вперед.

О чем говорил Борис Семенович с генералом, Майя с Розой не поняли, хотя и пытались подслушивать. Роза прибежала, когда генерал с губернатором уже уединились, и все пыталась хоть о чем-либо узнать.

— Скажи, что здесь происходит?

— Ничего. Только вот, наблюдая за посетителями, я заметила, что все выходят довольными. Все он решает так, как хотят просители. Ну, понятно, Грабелидзе, — отдал он ему дом купца Мокрушина под ресторан. А вот почему остался довольный главврач Чернобыльской больницы, не понятно.

В бюджете денег нет ни копейки, а он тоже вприпрыжку убежал, даже портфель свой забыл. Я на всякий случай проверила, что в нем, вдруг взорвать нас хотел. Так нет, в нем ничего, только бумаги разные. Теперь генерала вызывал к себе, квартиры ему обещал. А где взять, квартиры-то? Ты же знаешь, у нас жители ПРБ тоже квартиры в  новом микрорайоне ждут. Что он задумал, не понимаю. Ну не плач ты, все устроится.

— Устроится! Ты бы посмотрела, что с ним вчера было — ужас какой-то. О чем это они там, — из-за дверей донесся громкий смех генерала. — Ты уже прости, а я послушаю, — она едва открыла двойные двери в кабинет.

— Ну, удружил ты мне, вовек не забуду. А отчего это раньше нельзя было сделать? Почему до сих пор не пытались таким образом вопросы решать?

— Почему, почему! Ты это потом поймешь. А теперь никому ни слова, строжайшая тайна. Ведь найдется много противников, помешать могут. Вот, все сделаем в тайне.

— Хорошо, Борис Семенович. Я сейчас еду к себе, соберу офицеров, поставлю задачу. Спешить нужно.

 

Роза едва успела прикрыть двери, как в то же мгновение на пороге появился генерал. Увидев губернаторшу, улыбнулся:

— Здравствуйте, Роза Матвеевна. Вы все молодеете.

— Молодею, — Роза обреченно махнула рукой, — особенно заметно, когда смотришь на наших детей, — она лукаво улыбнулась. — А вы о чем вы там, заговорщики, секретничали? Мы ожидаем вас почти два часа.

— Да, дела бытовые, ничего серьезного. Овес для коней, жалованье для офицеров.

— Ничего серьезного, говорите? А выглядите вы просто счастливым, будто  жар-птицу поймали.

— Роза, ну что ты смущаешь генерала, — Борис Семенович встал между ними. — Он же не может тебе военную тайну открыть. Ты-то, чего пришла, что случилось, — он показал рукой генералу на дверь. — Иди, генерал, я сам ей все расскажу.

 

Генерал по приезде в часть отдал приказ: «Отменить все увольнения, отозвать офицеров из отпусков, прервать связь с городом, коммутатора опечатать, радиостанцию только на прием». В городке зашептали, начался тихий переполох: что случилось? Женщины потихоньку упаковывали вещи, стараясь не забыть необходимое. Вдруг, как тогда в Германии, раздастся неожиданная команда: «На марш!»

Офицеры дивизии собрались в штабной палатке и, в ожидании командира, тихо переговаривались, гадая, что случилось?

— Товарищи офицеры, задачу, которую нам выпала честь решать сегодня ночью, не имеет прецедентов, — начал генерал. — Еще никто никогда не действовал подобным образом. И потому, все подготовительные действия нам нужно провести в строжайшей тайне, об этом никто не должен знать до окончанию операции.

Несоблюдение этого условия может привести к крайне негативным последствиям. И в лучшем случае, тогда мы проведем еще одну зиму в палатках, — генерал обратился к адъютанту. — Принесите крупномасштабную карту города и области. Слушайте приказ! Никаких записей, совершенно секретно, — он повернулся к развешенным на стене картам.

 

— У меня все, товарищи офицеры. У кого есть вопросы? — В палатке слышен был шелест крыльев бабочки, которая билась в слюдяное окно. Все напряженно молчали, не глядя, друг другу и генералу в глаза.

— Товарищ генерал, — старший лейтенант Семенов поднялся со своего места. — позвольте вопрос?

— Давай.

— Куда мы их вывезем?

— Это тайна. Приказ о маршруте вы получите после загрузки людей и имущества. О самом маршруте будут знать только два человека: я и командир разведывательного взвода, который готовит маршрут. Все ясно?

— Ясно, товарищ генерал. Я отказываюсь выполнять этот приказ.

Бабочка так шумно билась окошко, что хотелось встать и выпустить ее. Выпустить вместе с ней, тот дух огромного напряжения, который возник с первых слов генерала.

Генерал смутился. Это было заметно всем. Он несколько секунд стоял неподвижно, пытаясь оценить ситуацию.

— Та-ак, Семенов. А еще есть такие, кто меня не понял? — он не смог вымолвить слов «кто не желает выполнять приказ». Офицеры молчали. — Нет. Тогда все свободные. Готовьте личный состав и технику к будущей операции, а вы, Семенов, останьтесь.

Известие о том, что Семенов отказался выполнять приказ, мгновенно облетело весь городок. К Гале, жене Семенова, прибежала подруга.

— Галю, беда-то которая, твой отказался приказ выполнять. Теперь дело до суда может дойти, не знаю, отпустят ли его домой, генерал всех распустил, а его арестовали уже.

— Боже, как же он так, а с нами что будет? — Ей стало плохо.

— Галочка, что с тобой, что же ты так. Тебе нельзя нервничать, молоко пропадет. И зачем я тебе сказала, — сетовала подруга, бегая вокруг Гали.

— Что же он наделал, куда я теперь с тремя?  Ведь  у нас, кроме этого вагончика, ничего больше нет. Ни родных, Ни знакомых. Как он так мог! А что за приказ? — Галя с трудом поднялась — Ты побудь с детьми, а я в штаб сбегаю, может, что-то сделать смогу.

— Беги, только ты сама знаешь, что в таком случае бывает.

Добежать до штабной палатки Галя не успела. Навстречу ней уже спешила «мама» — жена генерала.

— Ты куда? В штаб не ходи. У них там свой разговор, мужской, ничего там женщинам делать. И не бойся ты, мой еще ни одного человека в тюрьму не посадил, — она взяла Галю за руки — успокойся, доченька, все будет хорошо, вот увидишь.

— Почему он так сделал? Ведь я ему верила. Что с ним случилось?

— Подожди, не плач, смотри, идет твой Андрей. И не похожий он на арестанта.

По посыпанной желтым песком дорожке от штаба почти строевым шагом шел старший лейтенант Семенов. Фуражка, сдвинутая на затылок, широкий взмах руки, улыбка на всю ширь лица делали его вовсе не похожим на подавленного судьбой арестанта. Галя кинулась навстречу.

— Андрей, что ты еще натворил? Тебе что, мало того, что мы и так живем, как беспризорные?

— Ничего  Галочка  не случилось. Ну, каких-то пять суток гауптвахты.

— За что? Что-то  случилось? Я с тобой скоро сума сойду. Какой ты у меня… — она обиженно отвернулась.

— Не могу я тебе военную тайну открыть, — он обнял ее за плечи. — Скажу, только по секрету, скоро у нас квартира будет. А пока беги к детям, а я в роту — готовиться к операции. И не думай ничего плохого, Семенов тебя в обиду не даст.

 

Наташа вернулась сегодня из дискотеки рано. Как всегда, свое возвращение она приурочивала к окончанию танцев, но сегодня ей было не до танцев. Ее Сергей на свидание не пришел. Прождав больше часа, она, замерзшая и подавленная, медленно шла домой, постоянно оглядываясь.

Успокаивало одно — не только он не пришел сегодня на дискотеку, не было ни одного военного, ни офицеров, ни переодетых солдат. Что-то случилось. Завтра все будет известно, а сегодня… Ну, мог же он как-то предупредить ее. А возможно, что она ему не нужна больше, — не пара она ему.

Наташа и сама понимала, что не пара, — он строен, красив, родители живут богато, он у них единственный сын… А она? Проклятый ПРБ, — из него только на химзавод или швейную фабрику.

Сергей уже несколько раз просил познакомить его с родителями. А как? Привести его в эту лачугу? Но если он увидит, как они живут, он не только вступать в брак,  разговаривать с ней не станет. Она открыла двери, которые выходили из комнаты прямо на улицу.

— Что-то ты рано сегодня! Не пришел твой лейтенант? А я тебе, о чем говорила. Не пара он тебе, не пара.

— Мама, перестань, это тебя не касается.

— Это почему меня «не касается». Я что, не мать твоя, или я  тебе зла желаю?

— Зла, может, и не желаешь, но и доброго я ничего не видела. Ты посмотри, как мы живем. Оборванцы настоящие. — Наташу «прорвало». — Он меня замуж зовет, хочет, чтобы я его со своими родителями познакомила, а я не могу, — стыдно его в такую лачугу приглашать.

— Стыдно говоришь, родителей своих стесняешься… Ну что же, ты права, — мать медленно вытерла руки о передник, подошла к столу, Наташа заметила, как в одно мгновение она изменилась, лицо побелел и сама она стала какой-то маленькой и беззащитной.

— Боже мой, доченька, больше всего я боялась услышать такие слова из твоих уст. Но ты права, доченька, права. Не смогли мы с отцом выбраться из этой ямы. А я так надеялась. вот-вот, думаю, квартиру получим, мебель купим, так и прожила с мечтой. И все зря, — она махнула рукой в сторону отца, который храпел за перегородкой, — он от безвыходности запил, а ведь тоже мечтал — слезы текли по ее лице, а она все говорила, говорила. – Я так на тебя надеялась! Ты у меня умная, красивая. И вот теперь — она открыла холодильник, пошарила рукой в глубине, достала бутылку водки, налила полный стакан, — спрятала от отца, думаю, приведешь своего лейтенанта, и на стол ничего будет поставить. И вот теперь… нет у меня больше сил, — она залповый выпила, с трудом переведя дыхание, налила еще.

— Мама, ты что? — Наташа кинулась к матери. — Не пей, тебе же плохо будет.

— А мне и так плохо. Вот напьюсь, пропади оно все пропадом.

— Не пей, мамочку, не пей, мне страшно, ты же никогда не пила. Наташа схватила ее за руки. Мать вяло пыталась освободиться, но водка уже делала свое дело, руки у нее ослабели, ноги стали ватными.

— Ой, доченька, плохо мне, плохо. Дай, я прилягу. Ой, плохо мне. — она упала поперек кровати и уже не слышала, как Наташа, приговаривая, с трудом уложила ее вдоль кровати. — Мамочку моя, не переживай, все будет хорошо, если любит, то что ему до нашей квартиры — неизвестно, кого она успокаивала,  мать или себя. Так и просидела неизвестно, сколько времени на кровати рядом с матерью, постепенно успокаиваясь. Опомнилась только от нарастающего гула, который доносился с улицы. Зазвенела посуда, раз, второй, мигнула лампочка, затрещали старые стены.

— Господи, землетрясение наверное. Мама, вставай, — Наташа затрясла мать за плечи. — Вставай, вставай, ой, что же это, все в один день — мать не шелохнулась. — Папа, Андрюшка, вставайте, — она кинулась за перегородку, схватила в охапку братика вместе с одеялом, выбежала на улицу.  Всегда — и днем, и ночью хмурая улица была ярко освещена мощными автомобильными фарами. Неповоротливые «Уралы», задевая шаткие ограждения, один за другим вползали в сонный поселок. Впереди бежал вертлявый «уазик» с громкоговорителем  на крыше.

— Внимание, внимание, срочная эвакуация, срочная эвакуация, всем гражданам находиться у своих жилищ! Соблюдайте  спокойствия! Не нарушайте порядка и очередности. — УАЗик остановился в центре поселка и повторял беспрестанно одно и то же, что только усиливало волнение и панику. Кто-то сказал, что случилась авария на химическом заводе, кто-то решил, что прорвало плотину на гидроэлектростанции и их поселок вот-вот должен смыть водой. Солдаты же молча, грузили нехитрое добро жителей поселка, не отвечая на вопросы, мрачно посматривая на офицеров. Никто не знал, куда вывезут людей, догадывались только — почему. Кто-то из солдат еще в расположении вымолвил слово «квартиры», и все стало ясно — нет очередников, и квартиры в новых домах получат офицеры дивизии. Только не радовались этому офицеры. Как-то неудобно было. Ну, квартиры — хорошо. Только не так должно быть. Не так. Почему-то радовался только Семенов. Он бегал от одной машины к другой, весело подгонял солдат и пытался шутить с жителями.

— Что, Семенов, радуешься? — командир батальона не удержался от язвительного замечания. — Надеешься трехкомнатную получить? Ну, жди — получишь. Так, как я получил. — Он ожидал приказа об освобождении в запас и уже ни на что не надеялся. — Радуйся, радуйся.

— Игнатий Федорович, зря ты говоришь это. так и хочется все тебе рассказать, только не могу, генерал меня в порошок сотрет. Ну да ладно, скоро сам узнаешь. — Семенов махнул рукой и помчался в сторону небольшой толпы, в центре которой, свирепо жестикулируя, призывал к неповиновению военным бывший афганец.

— Не слушайте их! Они нас вывозят, чтобы не мешали квартиры получить, они.

— Молчать! Ты чего взбесился, — Семенов слишком близко подошел к афганцу и поплатился, тот врезал кулаком Семенову в лоб, и так, что из глаз искры посыпались. Возникла «куча малая», солдаты кинулись разнимать, жена афганца заорала на высокой ноте: «Убивают, убивают».

— Смолкни ты! — афганца держали за руки двое солдат, а он из-за ее криков не мог сказать то, что хотел Семенову, — подожди, подожди, гад, и ты дослужишься, как я дослужился, и тебя выбросят как мусор.

— На мусор, говоришь. Ладно, приедем на место, я тебе покажу мусор, мы с тобой там поговорим, без свидетелей.

— Семенов, доложите обстановку, и что это вы здесь натворили, — генерал, неизвестно откуда появившись, подходить к толпе не стал, махнул рукой, подзывая к себе старшего лейтенанта, — Так Семенов, то тебе уже освещения включили, фонарь поставили. Это тебе за меня.

— Товарищу генерал, не успел сгруппироваться. не ожидал я от него.

— И я от тебя не ожидал, так что по заслуге тебе. Передай командование ротой лейтенанту Горюнову и иди в расположение, к майору Морозу, пусть оформит тебя согласно моего приказа. У людей праздник, а ты со своим фонарем только распугаешь всех.

Солнце, оторвавшись от горизонта, с удивлением заметило, что за время его отсутствия в городе случились значительные изменения. Исчез поселок рабочих и  бездомных (в народе ПРБ). На месте бывшего поселка заканчивали свою работу мощные бульдозеры, загребая в кучу хлам, который много лет служил убежищем, отверженным.

Солнце остановилось, и долго, внимательно рассматривало сквозь маленькую тучку, как через темные очки, город. Он еще спал. Вот только-только прозвенел первый трамвай, собирая заспанных пассажиров, а у парка появились первые бегуны за здоровьем. Но солнцу все это было привычным. Странным было видеть, старшего лейтенанта Семенова, который сокрушенно кивая головой, ежеминутно оглядываясь вслед колонне грузовиков, что уезжала в лес.

Солнце быстро скользнуло вверх,  чтобы увидеть куда пролег маршрут колонны, но этого никто не заметил — все были заняты своими делами. И что людям до того – только бы светило. А из высоты — все как на ладони. Проложенный маршрут заканчивался в лесном массиве Вишневый Сад, а в простонародье — на обкомовских дачах. Именно сюда перевезли жителей ПРБ. Разгружать пожитки не спешили. Многое из того хлама, что привезли, оказалось ненужным, но выбрасывать не хотелось — вдруг назад повезут.

— Не повезут. Я видел, там уже все снесли бульдозерами, — радостно блестел глазами водитель последней автомашины. Настроение у людей изменилось, все теперь благодарили солдат, офицеров, суетились, рассматривая свои и соседское жилье.

А посмотреть было на что! Уютные, удобные домики радовали глаза. Хорошо постарался руководитель делами — все успел сделать. Подкрасить ограждения, возобновить фасады, очистить пруд в центре поселка. Не знал только для кого старается, а может, это и лучше, что не знал, ведь мы для себя, для своих, не умеем делать хорошо.

Для иностранцев, для начальства, сколько угодно, а для своих — стоит?  Стоит! Ничего не приносит больше радость, чем возможность сделать что-либо хорошо своим. Не зря приехали сюда главные организаторы этого действия, генерал Воронцов и губернатор. Они стояли на небольшом холме, в стороне от поселка, и как настоящие заговорщики, негромко разговаривали.

— Я, Борис Семенович, Голос в Афганистане слышал, — генерал посмотрел на солнце, и, словно что-то заподозрив, с удивлением посмотрел на часы, — странно, — он приложил руку с часами к уху — время — как быстро летит. Так вот, я был тогда командиром танкового батальона, шли мы в колонне к месту дислокации, все как подобает, впереди разведка, саперы.

Только слышу я вдруг команду «Батальон стой»! Я ее только повторил. И тогда у меня ни один человек из батальона не погиб. Засада там, оказывается, была. Пройди мы еще метров триста, и вряд ли ты разговаривал бы сегодня с твоим покорным слугой. Только не расскажешь обо всем этом на совещании — не поверят. Я с тех пор начальства уже не боюсь, чувствую, есть кто-то более высокий и министра, и главнокомандующего.

— А я всю ночь в кабинете просидел. Боялся, а вдруг у тебя чего-то не выйдет. Второй попытки могло и не быть. Знаешь, какой вой поднимут сейчас те, кто считает это все своим! — губернатор махнул рукой в сторону поселка.

— Поднимут, точно поднимут. Только поздно уже, попробуй выселить их отсюда!. Да и орлы мои будут против. У меня сейчас офицеры — чудо ребята. Зря, что в палатках живут. Но ты одного из них встречал по пути сюда, с фонарем под глазом, — генерал улыбнулся.

— Встречал, да еще подумал — куда это он?

— На гауптвахту. Пять суток я ему влепил.

— За что?

— Понимаешь, я вчера от тебя вернулся, офицеров собрал, задание поставил. А он —  «Я, — говорит, — отказываюсь выполнять приказ». И вынужден я был все ему объяснить. Хороший офицер — я думал назначить его командиром батальона, у меня один комбат освобождается в запас.

— А теперь не думаешь? Обиделся?

— Если откровенно — обиделся. Ну, мог бы он как-то по-другому. А вообще-то смелый мужик, настоящий. Я бы так не сумел, — генерал опять посмотрел на солнце, — что-то быстро время летит. Пора моих солдатиков возвращать в городок.

— Да, летит, и мне уже пора. Поеду на суд страшный. Известие о нашей с тобой выходке, генерал, наверное долетела до наших законодателей. Ну и вой же поднимут! Они считают все это своим. — Губернатор махнул рукой в сторону дачного поселка.

Но разойтись им не удалось, навстречу бежал руководитель делами администрации, и лица его излучало растерянность и удивление.

— Борис Семенович, — он, не здороваясь, кинулся к губернатору, — что случилось? Ты же говорил, что все это для иностранцев. Это же самоуправство. Это… я не могу найти слов.

— Вот и хорошо, что не можешь, а то наговоришь всякого, а потом кайся. Ты бы лучше сходил к новоселам, послушал, что о твоей работе люди говорят, — Борис Семенович взял управа за плечи, повернул в сторону поселка. — Иди, порадуешься с людьми. И не бойся, такие, как ты, специалисты без работы не остаются. Найду я тебе дело!

— Найдешь, если самого не прогонят, — руководитель не сдавался. — Это дело дойдет до президента. Зря ты все это затеял. Все против тебя.

— Знаю, что против. И президента не боюсь. Я Голос слышал, понял? Не понял!? Ну и ладно, иди, пройдись между людьми, может, и ты что-то  поймешь.

Рука руководителя с вытянутым указательным пальцем потянулась к виску, но в последний момент изменила траекторию и решила погладить лысеющий затылок.

— Правильно, подумай, послушай, может и тебе ясно станет, зачем человек на земле живет. Ты иди, иди, потом поговорим. Видишь, к нам еще кто-то спешит, — губернатор обернулся в сторону «Москвича», именованный в народе «пирожком», который отчаянно гудел, поднимаясь в гору, — И ездит кто-то еще на таком хламе.

Тот «кто-то» оказался главврачом «чернобыльской» больницы. Выбравшись из-за руля, он подложил под заднее колесо небольшой камень и, покачав автомобиль — не покатиться ли?, — подошел к «заговорщикам», которые молча наблюдали за ним.

— Тормоз ручной не работает, вот и вожу с собой камень. Нет-нет, не за пазухой, за пазухой у меня душа страждущая, — он за руку поздоровался с губернатором и генералом. — Доложили мне мои сотрудники, что раздают народу дачи обкомовские, я и рванул сюда, моим пациентам тоже хочется по-человечески пожить…

— Ты скажи мне, почему приехал на этой «каракатице»? Я вчера тебе двух «меринов» презентовал, — Борис Семенович обратился к генералу. — Я за свою подпись выменял два «мерседеса», а он, видишь, на  чем приехал. Оппозиция драная. Вопил: «прочь губернатора».

— Не оппозиция я.  Теперь я  «за». Я всегда за то, чтобы людям хорошо было. А почему на этой каракатице? Так одного я уже продал — Грабелидзе пристал: «Я тебе большие деньги дам. Мне, — говорит, стыдно пешком по городу ходить».

А второго продавать не буду, для больных оставлю. Пусть хоть на некоторое время почувствуют себя людьми. В нем чувствуешь себя человеком — все для тебя. Не зря все наши министры на шестисотых ездят. Только я приехал сюда, Борис Семенович, не для того, чтобы сказки тебе рассказывать. Тесно мне там. В палате по четырех человека. И многие уже никогда не выздоровеют. И я хочу сделать хоспис — дом для обреченных. Мне бы хорошее помещение, метров на триста — четыреста, и денег.

— Ишь ты, чего захотел! Вчера просил только денег, а сегодня ты ему хоспис подавай.

— И правильно он требует, — вмешался в разговор генерал — Не для себя просит! Ты подумай, наверное, есть у тебя в хозяйстве что-либо соответствующее.

— Нет у меня ничего! Дом купца Мокрушина я продал Гребалидзе, не отбирать же опять, да и ремонту там на сотню тысяч. Впрочем, дай подумать. Есть у меня место обустроенное, коммуникации, и главнее всего — заведующая там, чудо женщина. Это все ее работа. Дом престарелых тебе отдам под хоспис. Жми туда, оппозиция.

— А старых куда?

— Нет там уже никого. Сейчас у нас люди преклонных лет в дефиците. Как когда-то ковры или мебель. Я же говорю тебе — заведующая там…

— Да-да, вспомнил, жена мне что-то об этом рассказывала. Только я думал — ложь все это. Согласен, я согласен, — главврач засуетился. — Только оформить все по закону. А то, не ровный час, мы ремонт произведем, а здесь и хозяева найдутся.

— Ну и зануда ты. А еще главврач! — Борис Семенович улыбнулся. — А, впрочем, прав ты. Оформим все по закону. Езжай ко мне в контору и все оформляй, а я приеду — подпишу.

 

Все — молчу! Правда, чем больше слова — тем больший  гонорар! А с другой стороны — неинтересно дальше. И так ясно, что лейтенант Горюнов познакомился, наконец, с родителями Наташи. Мама ее, проснувшись утром и увидев над головой ангелов, решила, что она уже умерла и вознеслась на небо, и Наташе долго пришлось убеждать ее, что все, как и раньше, они все еще на земле, только переселили их в красивый дом с лепными потолками и зимним садом.

Ясно и то, что главврачу «чернобыльской» больницы удалось устроить в бывшем доме престарелых хоспис — дом для обреченных, заведовать которым осталась Оля вместе с Оксаной.

Баба Настя научила не только свою внучку быть красивой, но и всех девочек из ее класса. А что вам до того, что все вокруг стали красивыми? Вы же не против? И губернатора не погнали. Вызывал его к себе Президент, разговаривали они долго, но о чем — неизвестно.

Известно только, что Президент отменил все назначенные встречи, убежал от охраны и поехал в свое село, где пробыл три дня. А вернувшись, перестал слушать своих советников и решать все вопросы стал так, как Бог ему на душу положит. Говорят, что он также Голос слышал. Но то уже другая история.

И еще: Семенов получил трехкомнатную квартиру на одной площадке с генералом Воронцовым. И еще…. А что рассказывать, вы сами попробуйте так делать. Где город этот? Не скажу. Попретесь все, устроите столпотворение. Вы у себя посмотрите — где ваши старики? Правительство вы не поменяете, а, чтобы что-то изменить в своей жизни — пожалуйста. Это от людей пожилых все зависит. Не верите? И правильно, не верьте, никому не верьте. Ведь то, о чем я говорю, так легко проверить.

 

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *