СЦЕНАРИЙ

 отрывок из книги

часть 1

Пахана, брали на рассвете. Командир группы захвата, опасаясь сопротивления охраны, заранее предпринял соответствующие меры предосторожности и провел оперативное совещание со всеми участниками предстоящей операции.

Провала быть не должно, слишком многое поставлено на карту. Президент недвусмысленно заявил: «От успеха данной операции, зависит будущее всех нас…»

Ему то что? Был президентом — президентом и останется… А мне в случае провала — хоть пулю в лоб! И чтобы не «травить» душу мрачными мыслями, полковник Фролов раньше назначенного времени, вполголоса подал команду «Вперед», вкладывая в это слово всю скопившуюся злость на свою горькую судьбину. Прапорщик Черноус, который должен был повторить его команду для всех, посмотрел в лицо полковника:

— Не время еще, товарищ полковник…

— Никуда он от нас не уйдет, командуй!

Уйти и, правда, было некуда: взвод омоновцев в бронежилетах плотным кольцом окружил дачный домик, больше похожий на виллу, расположенную где-то в горах Сардинии. Недалеко над лесом зорко высматривал добычу вертолет, похожий на огромного паука, висящего на невидимой нити, и готового всей мощью обрушиться на свою жертву. В случае усложнения обстановки, группе захвата была обещана поддержка со стороны близлежащей войсковой части, солдаты которой с оружием в руках, коротали ночь в крытых брезентом кузовах «УРАЛов».

Положение облегчало то, что у людей полковника был подробный план дома. Раньше он принадлежал одному высокопоставленному партийному функционеру и находился под охранной сигнализацией, — слуги народа весьма бережно относились к имуществу и собственной жизни. А где сигнализация, там и схема…

Находился дом в прекрасной местности, скрытой от простого смертного глаза. Здесь располагались, так званые, «обкомовские» дачи. Человек, попавший сюда впервые и привыкший к нашему худо-долго строю, поражался: умеют у нас строить, — еще, как умеют! Двух-трех этажные роскошные домики вписывались в ландшафт тщательно, гармонично, будто и не строились вовсе, а росли вместе с кустами и деревьями.

Подкрались незаметно. Позвонили, — сравнительно быстро, женский голос спросил:

— Кто там?

— Вам телеграмма, срочная с Одессы. А телефон у вас почему-то не работает. Читаю, слушайте. «Витя в тяжелом состоянии, срочно приезжайте. Оля».

Уловка удалась, дверь открылась и в тот же миг, оттолкнув пожилую женщину в сторону, прапорщик Черноус рванулся по пустому коридору внутрь. Сопротивления не было. Только женщина, охнув, схватилась за сердце.

— Не шумите, внучка спит. — Мужчина, одетый в полосатую пижаму, выступил навстречу незваным гостям, — Кто такие? Что надо? — Произнес он эти слова тоном генерала, проводившим совещание. На детской кроватке заворочалась от упавшего на нее яркого света девочка лет пяти-шести. От этой картины и от властного спокойного голоса хозяина прапорщику Черноусу стало не по себе. Готовились к бою, а получилось… «Калашников» в его руках оказался совершенно неуместным, опасным в первую очередь для него самого — вдруг пальнет случайно. Он щелкнул предохранителем и закинул автомат за спину. Стрелять он в этой комнате не будет, что бы ни случилось. Его примеру последовали и другие. А девочка, совершенно не подозревая, что ей удалось обезоружить группу захвата, одного из самых элитных подразделений службы безопасности, повернулась к стене и успокоилась.

— Кошелев Андрей Павлович? — мгновенно оценив ситуацию, шепотом спросил подоспевший полковник.

— Да.

— Вы арестованы. Руки вперед!

Мужчина спокойно, словно делал это ежедневно, протянул руки перед собой и на них тут же щелкнули наручники.

— Что там еще случилось?

— Не разговаривать. Вперед, на выход.

— Дайте одеться. Голым и в 37-ом не забирали.

Полковник секунду поразмыслив, снял наручники. Не похоже было на то, что арестант применит приемы джиу-джитсу или самбо, чтобы бежать. Тот и вправду, спокойно и быстро оделся и уже выходя, повернулся к жене.

— Не волнуйся, Софушка. Это же не первый раз…

— Сколько уже можно издеваться над человеком? – жена всхлипнула. – Тебе уже за семьдесят, а им все еще кажется, что ты можешь…

— Каких семьдесят? Я у тебя еще молод и многое могу. Ты за Иринкой пригляни, а я еще повоюю…

Зря он сказал «повоюю». Слово это прозвучало так, то полковник искренне поверил ему, а потому снова защелкнул наручники на руках хозяина, и несколько минут спустя, вызванный по рации микроавтобус-«воронок», увозил арестанта в сторону большого города. «Эх, реформаторы» — сидя между двумя молчаливыми и мрачными, как статуи римских богов, бойцами, Андрей Павлович презрительно думал о своих оппонентах — похоже, нужен козел отпущения. Сейчас начнут вешать все свои беды…

— Ну, ничего, мы еще повоюем – он еще раз произнес неприятное для полковника слово так, что тот оглянулся с переднего сидения. Арестант прикрыл глаза, как бы отрешившись от окружающих его охранников, погрузился в свой мир. Он давно отошел уже от великих дел, жил как бы на пенсии, правда, связей со своими людьми не терял, изредка помогая им найти, друг друга. Они же обращались к нему в исключительно трудных случаях, когда нужно было поручиться за кого-либо или наладить связь между враждующими сторонами. Авторитет его был настолько велик, что он сумел остановить на два дня войну в Карабахе, когда надо было перевезти тело одного из своих соратников умершего в Азербайджане и завещавшего похоронить себя в Армении.

Арест не пугал его, доказать что-либо очень трудно, почти невозможно. А уже к вечеру начнет срабатывать система защиты «хозяйства». Его поручат «своему» следователю и дело будет поставлено так, что в пору «Героя» давать, а не судить. Схвачено было все. Сам же он, обладая достаточной властью, весьма презирал стоящих у власти. Не то чтобы боялся или ненавидел, просто презирал, как бездарности на словесной пене или насилии взобравшихся наверх. Эти люди, злобно грызущиеся за свое место под солнцем, не понимали того, что власть, основанная на насилии или обмане недолговечна и переменчива. Пока ты примеряешь на себя тогу повелителя, кто-то уже вострит для тебя нож.

А в его хозяйстве все было по-другому. Работаешь — с удовольствием, зарплата — сколько хочешь, дело — любое, какое желаешь. Главное честно, не вздумай надуть кого-либо, иначе вылетишь, как пробка и пойдешь или в надсмотрщики или в уголовники. Впрочем, у него таких случаев не бывает.

Он знает, как можно заставить человека работать на совесть: постарайся поработить человека, но не насилием, а добрым делом, сделанным для него, и никогда ему не напоминай об этом, иначе он восстанет. И чем злее человек, тем больше доброго нужно сделать для него! И тогда происходят удивительные вещи: человек этот, как сжатая пружина, всегда готов помочь тебе. Он старается выглядеть перед тобой красиво, угадать твое желание, исполнить его. Только никогда не напоминай ему, что он должен тебе, чтобы он не почувствовал своего рабства…

Ехали долго, и постепенно арестант успокоился, расслабился, перестал следить за дорогой. В машине было тепло и уютно, совсем не так, как тогда, первый раз, когда везли его в товарном вагоне, переоборудованном под арестантский. В голодном сорок седьмом его судили вместе с сестрой – ей дали восемь лет лагерей за пучок колосков, который она собрала на ржаном поле. А ему, всего-то ничего, – год «принудиловки»…

Сестру «сдала» Кирилова Нина. Подошла к председателю и сказала: «Если ты её не посадишь – тебя посажу!» Он и так, и этак пытался замять дело, но она не поступилась. Приревновала мужа к Марии, и таким образом решила избавиться от соперницы. Зря ревновала, — он знал, Мария ждала своего возлюбленного, с которым вместе работала у немецкого бюргера. После освобождения она поехала домой, а его забрали на срочную службу…

Тогда к ним домой приехала милицейская оперативная группа, перетрясли все в доме, на чердаке, огород перекопали. Колоски тщательно взвесили, — даже переругались между собой, уточняя вес, а потом подсчитали убыток и Марию арестовали. Её посадили на телегу за спинами милиционеров так, что не видать было. Начальник несколько раз обошел вокруг телеги, и ему показалось, что мало одной девушки, даже если она «тянула» на особо крупного расхитителя. «Забирайте и его, – показал на брата. – Посадим за побег с Донбасса…»

Судили их через две недели в родном селе выездным показательным судом. Посмотреть на представление сбежались все. В сельском клубе, еще до войны перестроенном на скорую руку из деревянной церквушки, яблоку негде было упасть – сидели на окнах, стояли в проходах, пытались забраться даже на полуразваленную колокольню. Всем хотелось посмотреть на чужое горе – свое покажется меньшим.

Главная свидетельница пришла при полном параде: толстая коса спускалась на высокую грудь, большой цветастый платок на плечах и ситцевое платье в горошек заманчиво очеркивали все изгибы ее пышной фигуры. Уж очень ей хотелось быть красивой, сильной героиней такой, какими рисуют советских женщин на плакате. Чтобы её боялись и уважали. Ишь, как все расступаются, и глаза прячут.

К тому времени, когда она появилась у клуба, «товарищи из органов» уже плотно перекусили в сельсовете и собирались начать надлежащую процедуру, но сытый блудливый глаз судьи мгновенно оценил все её прелести и он повернулся к председателю сельсовета: «Поработаем еще с главным свидетелем. Найдите нам комнату с крепким столом». Председатель тут же охотно предложил: «Есть в подвале комната, кладовка… и стол там крепкий. Только там арестанты. Ну да ладно, ми их в чулан закроем на время процедуры». Чулан от кладовки был отгорожен только досками, так что они с сестрой видели все. Первым потрудился судья, потом прокурор, потом защитник. Председателя сельсовета не допустили к проведению «следственного эксперимента». «Некогда сейчас, — заметил прокурор. – Потом, на природе займешься…»

И дальше все было обставлено с размахом, солидно – выступал прокурор председатель сельсовета. Говорили долго и красноречиво, как-будто песню пели. Судья даже вздремнул немного, отягощений сытым завтраком и удовлетворенный тяжелой работой с главной свидетельницей. Выступавшие обещали всем честным людям изобилие и светлое будущее, которое начнется сразу, после того, как будет покончено со злостными расхитителями социалистической собственности.

Защитник даже прослезился от того, что ему выпала такая злая судьба: защищать преступника, которого осуждает всякий здравомыслящий советский человек. Главная свидетельница говорить не смогла, только жалостливо всхлипывала, и судья распорядился: «Закройте её в кладовке, — после суда мы продолжим работу с ней». Шло все по заранее заготовленному сценарию, и руководительница хорового кружка уже собирала хористов для исполнения интернационала. Но тут прибежал конторский посыльной с телефонограммой и сорвал весь спектакль: из райцентра  сообщили, что специальный поезд прибывает на ближайшую станцию через два часа, и к тому времени осужденные должны быть доставлены без всяких задержек для отправки их к месту назначения.

Скорый суд «впаял» сестричке восемь лет, а ему дали год «принудиловки» – просто так дали, не оправдывать же брата особо опасной расхитительницы. Конвойные в спешке не стали уточнять детали приговора, — просто обоих затолкали у «воронок» прямо у клуба и повезли к поезду. Последнее, что видел он, перед тем, как захлопнулась дверь – лежащую на дороге, лицом вниз, мать. Её никто не утешал – обходили, как прокаженную, боясь замараться перед районным начальством. Только Варвара, подруга Марии, склонилась над ней, питаясь поднять…

«Странно, — Андрей Павлович очнулся от воспоминаний, — как давно это было, а я помню все так, как будь-то, происходило вчера. Боялся я тогда – вот страх и заострил мою память».

Он огляделся. Нет, сегодня его везли совсем другие конвойные – и не форме дело. Тогда их везли «мертвые» бездушные идолопоклонники. Они говорили, смеялись, шутили, — но шутили над тем, над, чем нормальные люди не шутят, смеялись от того, от чего нормальному человеку не смешно, говорили о том, о чем нормальному человеку говорить стыдно. Они воистину собирались построить другой мир – мир без Бога, без стыда и без уважения ко всему святому.

А сегодня его конвойными были живые(!) люди. Они тяготились своей ролью. Рассказать своим детям, что ты конвоировал пожилого человека, разбудив его посреди ночи и надев наручники в присутствии жены и внучки? Нет, об этом лучше помолчать. Вот и полковник, сидящий рядом с водителем упорно сверлил взглядом дорогу, только бы не встречаться глазами со своими сослуживцами. Незавидная ему выпала сегодня роль…

На станции их уже ждали. Огромный сытый паровоз во все стороны пыхтел паром и сыпал искрами, олицетворял собой неумолимого, всепожирающего железного зверя, Ни капли жалости, сострадания в облике. Зверь, похотливый и самодовольный в своей безнаказанности, как и судья, который судил их, готовый был унести в серую осеннюю неизвестность всех тех, кому судьба уготовила «дорогу дальнюю, казенный дом». На его круглой, с кроваво красными обводами морде, удобно устроился чуть заметно улыбающийся вождь. До блеска натертый ветошью он не страшился своего будущего. Дождь ли снег, знойный ветер или трескучий мороз – все он перенесет с легкостью. Его вовремя подкрасят, вовремя почистят от сажи и серого птичьего помета…

Конвойные из «воронка» попытались затолкать своих арестантов в теплушку, в которой располагалась охрана поезда, но оттуда навстречу неуклюже выпрыгнул толстозадый старшина, посмотрел сопроводительные документы и показал Марии в сторону женского вагона, который был прицеплен впереди конвойного, а его пинком отравил в другую сторону. Молодой узбек, стоящий у одного из задних вагонов, показал ему рукой: «ходи сюда». Похоже, что он готовый был затолкать в свой вагон всякого, кто проходил мимо…

Привезли его не в тюрьму, а к внушительному зданию Совета Министров. Провели в большой, светлый кабинет. Хозяина кабинета на месте не было. Что-то подсказывало, что не было его здесь и вчера, и позавчера. В лицо повеяло унылой, затхлой пустотой…

— Садитесь и ознакомьтесь с вот этими материалами. — Не оставлявший его ни на минуту полковник, подсунул ему толстую папку с надписью «Дело». Андрей Павлович открыл папку и тут же понял, что в ней тщательно собрана вся его биография. «Интересно, что им от меня надо? Будут шантажировать» — подумал он, несколько озадаченный непонятным развитием событий.

— Скажите, это все, правда, что собранно в этой папке? — Полковник заметил отсутствие интереса Андрея Павловича к давно прошедшим событиям.

— Это ваши люди собирали, вот их и спросите.

— Хм, и то, правда… — Полковник хотел еще что-то сказать, но нежно пропел телефон.

— Слушаю, так точно, все в порядке. Здесь он. — И бережно, словно боясь обидеть, положив трубку, торжественно произнес:

— С вами будет разговаривать Президент страны.

— Ого, брат, серьезные у вас дела. — Андрей Павлович, стал вспоминать, какие такие события произошли в последнее время. Он почти не читал газет, не смотрел телевизор, опротивело все. Раньше хотя бы программу «Время» можно было посмотреть, — врали так же безбожно, но все уже знали уровень того вранья. Вслушивались не только в слова, но и по выражению лица ведущего научились распознавать правду. А что сегодня? Драку уголовников выдают за межнациональный конфликт, передел власти — как борьбу за независимость. С патологическим любопытством копаются в грязно-кровавом прошлом, возбуждая в народе дух злобы и ненависти. При этом всякая попытка остановить этот поток «информации» воспринимается, как покушение на гласность, на свободу слова. О свободе какого слова идет речь!? Слова разрушения, или Слова Созидания? Где же, оно, то СЛОВО, которое «вначале было»? СЛОВО созидания, любви, мира, вечное СЛОВО жизни, делающее нас добрыми, мудрыми, счастливыми, любимыми. Пробьется ли оно к нам на этот раз, или скроет его, заслонит поток гнусной правды. Научимся ли мы отличать зерно от плевел?

Президент вошел быстро, всем своим видом выражая уверенность, но Андрей Павлович за этим «фасадом» увидел совсем другое: растерянность.

— Здравствуйте, Андрей Павлович! — Президент медленно, словно размышляя, протянул руку через стол.

— Здравствуйте, товарищ или… гражданин Президент. Извините, не знаю, как вас сейчас величать. — Андрей Павлович пожал протянутую руку, демонстративно позванивая наручниками.

Лицо президента мгновенно стало пунцовым. Он резко повернулся к полковнику.

— Как вы могли, полковник!? Что вы себе позволяете? Я просил вас пригласить Андрея Павловича для беседы! А вы что сделали? Вы будете уволены со своей должности, как только мы подыщем человека на ваше место! А теперь — вон отсюда! Постойте… снимите, в конце концов, с него наручники!

Только на одно мгновение лицо полковника вспыхнуло негодованием, и тут же окаменело под маской древнегреческого стоика. Он щелкнул ключом и тут же исчез за дверью. Не привыкшему к такому обращению с людьми, Андрею Павловичу стало неудобно за него.

— Это плохо, когда вас не понимают люди…. Впрочем, это ваши люди, господин президент.

— Да-да, с кем только не приходится работать! Вот поэтому я и пригласил вас сюда…

— Пригласили? Весьма польщен …

— Ну, извините, скажу вам по правде, я тут сочинил некий сценарий, но вижу, что это совершенно бесполезно. — Президент потянул к себе папку с делом, уперся в нее обеими руками, показывая, что эта папка и есть основание для их разговора. — Давайте напрямоту! Я хочу предложить вам должность Главы Кабинета Министров. Два дня назад, как вы уже знаете, я принял отставку прежнего Кабинета во главе с премьер-министром и теперь, после долгих размышлений, мой взор упал на вас. Скажу вам откровенно — за этот период мне представили около десятка претендентов на эту должность, но в тайной, подспудной борьбе среди моих советников, ваша кандидатура прошла с некоторым преимуществом. Почему? Я не знаю. Вы не публичный человек и малоизвестный в широких политических кругах, но именно на вашей кандидатуре настаивают очень-очень солидные люди.

— Ого, вам удалось поразить меня. Этого я не ожидал… Вот только я не согласен. Стар я уже. Трудное это дело.

— Я предупрежден о том, что вы согласитесь не сразу, но у меня есть для вас, отца и дедушки, веские аргументы. Не хочу попасть впросак с этими аргументами, как с «арестом», а потому взываю к вашему чувству патриотизма, — ведь вы гражданин страны. У вас есть дети, внуки, подумайте, что может произойти с ними в случае социального взрыва. А, насколько мне известно, в вашем «хозяйстве» ни социальных, ни межнациональных проблем нет. И еще, я разрешаю вам набрать Кабинет из своих людей, кроме, конечно, уголовников. Только властью я буду больше вас.

— У меня уголовников нет, — парировал Андрей Павлович. — У меня есть люди, сидевшие в тюрьме за «экономические преступления». Но они не уголовники, эти люди просто не вписались в вашу систему.

— Почему это в «вашу»? Я ведь тоже не сторонник тоталитаризма… давайте не будем спорить, просто скажите, что вы согласны.

— Не знаю, что вам ответить, уж очень это трудное дело, а я ценю свой авторитет. Кстати, разрешите позвонить жене, она там волнуется.

— Пожалуйста. Это ваш кабинет, звоните.

Огромный пульт управления перемигивался разноцветными лампочками. «Да, — вздохнул Андрей Павлович, — такая связь и…» Он вспомнил, что в своих делах пользовался автоматом. И то два раза из одного и того же не звонил, чтобы не засекли.

Он уселся в большое кожаное кресло и вдруг почувствовал, что он видел уже этот стол, кабинет, пульт. Может быть во сне, а может просто воображение заносило его сюда, вот только внутренний голос говорил ему, что он на своем месте. Он уверенно поднял трубку и почти сразу же в ней прозвучал приятный голос «Слушаю вас». Андрей Павлович попросил «голос» набрать нужный номер и, неожиданно, даже для себя, произнес:

— Так и быть — я согласен. Но только знайте, я буду действовать очень решительно и так, как считаю нужным. — Почему он так сказал, Андрей Павлович, и сам не понял. Сработала интуиция – еще только чуть проглядывается будущее, а ты уже знаешь, что будешь делать. С интуицией спорить не стоит, особенно если она долгие годы вела тебя по жизни. Произошло какое-то «раздвоение личности» — думаешь, ты вроде бы об одном, а говоришь совсем другое. – Кроме того, и силовых министров назначать буду я.

— Я согласен. Когда вы приступаете?

— Сейчас, немедленно. Кто введет меня в курс дела?

— У вас солидный аппарат, есть ответственные работники по всем регионам и отраслям.

— С них и начнем. — Соловьем залился телефон, приятный звук не хотелось прерывать.

— Слушаю.

— Ваш номер ответил, говорите. — И тут же взволнованный голос жены.

— Алло, я слушаю.

— Софушка, все в порядке, не беспокойся. Ребята просто ошиблись немного. Тут у меня дело есть, буду поздно. Как там Иринка?

— У нас все хорошо, ты приезжай скорее, она без тебя скучает. — Перекинувшись двумя-тремя фразами, Андрей Павлович положил трубку.

— Не буду вам мешать, приступайте к работе. — Президент направился к двери. — Успехов вам.

— И вам также. До свиданья.

Оставшись один, он вновь осмотрел кабинет, но теперь уже глазами хозяина, прикидывая, на что пригодится, та или иная вещь. Но кроме пульта управления, мягкого кресла и большого Т-образного стола ничего больше нужного не обнаружил. Огромные часы на стене, зачем, свои на руке. Во всю стену шкаф с книгами. Что он, читать сюда пришел? И еще десятки больших и малых безделушек, приятных на вид, но здесь бесполезных. Он нажал большую зеленую кнопку, вмонтированную в стол. Очень быстро появилась на пороге женщина лет сорока пяти, с «маской» на лице, выражавшую готовность исполнить любое повеление. «Эх, дрессированные». Он терпеть не мог людей без чувства собственного достоинства.

— Здравствуйте, меня зовут Андрей Павлович. — В его голосе прозвучали агрессивные металлические нотки. Ему хотелось заставить её возмутиться этой агрессивности, восстать против. Но реакция была обратной. Женщина трясущимися руками сняла запотевшие очки, шмыгнула носом, произнесла «Извините» и выскочила за дверь. «Ничего себе начало». Андрей Павлович почувствовал себя неуютно. «Пойти успокоить?..» Он направился, было в приемную, но дверь открылась и женщина появилась вновь. На этот раз лицо ее выражало отчаянную обреченность, и она быстро заговорила:

— Меня зовут Лиза, Лиза Петровна. Раньше у меня была хорошая работа, потом пригласили сюда. Я ведь профессионал высшего разряда, а тут, сами понимаете, и престиж, и зарплата выше, я ведь не думала, что так оно обернется. — Она спешила сказать все, о чем думала в последнее время. Сказать хоть кому-то, что бы ни душила так тоскливая обида. — Вы теперь наберете своих людей, а мне куда? У меня на руках дочь с ребенком — внучкой. У нее тоже жизнь не сложилась, пропади оно все пропадом. — Она уже собралась уйти, хлопнув дверью, только вдруг почувствовала, что он ее слушает. И не только слушает, но и понимает. От этого человека на нее вдруг повеяло теплом, словно от валуна, нагретого за день солнцем, не сильным, но надежным теплом.

Взаправду-то, он ее не слушал, — ей так показалось. Глядя на нее, Андрей Павлович думал об одном: «Только бы не расплакалась». Слез он боялся. Они надолго выводили его из себя. Он злился и возмущался и теми, кто плакал, и теми из-за кого плакали…

— Успокойтесь, я не собираюсь вас увольнять, если не справитесь, возьмем еще помощников вам.

— Помощников? А зарплата? Здесь не так уж много платят — решила идти до конца.

— Сколько вы получаете?

— Тысячу двести.

— Заготовьте приказ, я удваиваю вашу зарплату и в дальнейшем прошу вас, со всеми подобными вопросами обращайтесь прямо ко мне. А пока соберите в зале заседаний всех сотрудников аппарата и начнем работу.

Он уселся в кресло и почувствовал от него тепло – похоже, оно было оборудовано электрическим подогревом, как в престижном автомобиле. Да, это тебе не буржуйка…

продолжение следует

продолжение

Странно, почему дореволюционный вагон с надписью на боку: «сорок человек или восемь лошадей» назвали теплушкой? Так же, как и печку с того вагона – «буржуйкой»? Маленькое чугунное ведерко должно было обогревать тот вагон при сибирских морозах. А может быть, это было задумано как одна из форм издевательства? И хотя до Сибири было еще очень далеко, он уже в первую ночь ощутил всю прелесть от этого словесного несоответствия – кажется, что он никогда так не замерзал. К утру просто закоченел, не мог даже подняться со своего угла. Старый зек, сидевший у самой «буржуйки», долго смотрел на него, а потом скомандовал:

— Поднимайся, малый,  иначе замерзнешь. Ты за что срок получил?

— Не знаю.

Зек помолчал немного и сказал:

— Так нельзя мне отвечать… Я ведь не следователь. Как тебя зовут?

— Андрей, — он почему-то сразу понял, что говорить этому человеку надо все. — За побег с Донбасса дали год принудиловки. Только я оттуда не убегал — я там никогда не был…. Сестру мою посадили на восемь лет за колоски, а меня заодно….

— А как ты в этот вагон попал?

— Посадили сюда и все…

Зек показал ему на место рядом с собой. Нет, оно не пустовало,  просто тот, кто на нем сидел, мгновенно подвинулся прочь.

— Садись. По отчеству тебя «Павлович»?

— Да. А вы откуда знаете?

— Ты мне вопросы не задавай, — зек поморщился. – Я сам скажу то, что тебе надо знать. А фамилия твоя Кошелев?

— Да.

Зек изобразил на лице что-то похожее на улыбку, и его глаза сверкнули самодовольным блеском.

— Сподобил Господь. Рассчитаюсь я за свой должок. А то ведь думал, что он на мене вовек висеть будет. Мы с твоим отцом, Павлом Харитоновичем, в штрафбате вместе служили.

— Так вы знали моего отца? Где он? Нам пришло извещение, что пропал без вести…

— Знаешь, малый, — зек поморщился, — не привык я на вопросы отвечать. Ты помолчи. Не знаю, за что он попал в штрафбат, но человек он был правильный, чистый. Он меня от смерти спас, а я так и не успел ему должок вернуть. Нет, за мной бы не стало! Я ведь никому ничего не должен. Это мне многие должны. Спроси любого… У меня и деньги были, и связи. Я хотел его демобилизовать, домой с войны отправить. Скучал он за детьми, за женой…. Ему на войне очень трудно было. Его душа скорбела безмерно. Не за себя скорбела, а от чужих страданий. Другому война, что работа – а ему в тягость была…. Жаль, не успел я. Он прямо на моих глазах погиб – снаряд под ним разорвался, а вторым — меня ранило…

Зек показал рукой на алюминиевую кружку, которая стояла на «буржуйке».

— Отпей глоток. Ты на своего отца похож, как две капли воды. Я тебя узнал сразу, как только ты в вагон вошел. «Ну вот, — думаю, — пришел Павел долг получить». Все присматривался к тебе, — хотел узнать, что тебе надо? Сначала думал тебя под свое крыло взять, но отец твой не пожелал бы тебе такой участи. Денег тебе дать? Покалечат деньги твою душу…. Долго думал – теперь знаю – Человеком тебя сделать надо…

«Удваиваем вашу зарплату, — передразнила она его мысленно, оповещая сотрудников различных министерств о предстоящем совещании. — Он думает, что это так просто, взял и удвоил, а бюджет. Завтра все побегут плакать. Что, всем удваивать? Прежний говорил: будем вместе с народом бедствовать. А этот, видишь, с чего начинает?». Какая-то странная метаморфоза произошла с ней после разговора с новым премьером – она почувствовала себя хозяйкой. Теперь ее страх перед будущим сменился странным, приятным беспокойством за этого сильного человека, который, не зная местных нравов, может попасть в неприятное положение. Без нее ему будет трудно. И мысль о том, что она нужна здесь, что без нее не обойдутся, преобразила ее. Работать стало легко и просто, она, играя, делала сейчас то, что делала когда-то с трудом, не заботясь о том, как выглядит она для окружающих.

— Проходите, садитесь, я доложу шефу, что все уже на месте. — Озадаченные товарищи, с недавних пор ставшие господами и еще не привыкшие к своему новому званию, переглядываясь, пожимали плечами. «Что это она радуется, — уже удалось угодить новому шефу?» А ей и вправду удалось. Шеф, увидев ее свободной, помолодевшей, облегченно вздохнул. Первая победа.

Проходя в зал заседаний, в дверях он как бы случайно замешкался, окинув взглядом собравшихся, оценивая их по своей шкале, и тут же разделил на три группы. В первую группу он причислил людей без масок, их лица выражали беспокойство и недоверчивость. «Кто ты?» Поднимались они навстречу ему медленно, с уважением к нему, как к человеку, авансируя его своим рукопожатием. Места за Т-образным столом их были ближе к двери, и было их здесь не так уж много. Вторая группа — группа равнодушных, занимающих среднюю часть стола. Эти люди от жизни получили уже все. У них есть квартиры, дачи, машины, дети их пристроены, выучены, ну а они здесь просто потому, что надо делать что-то. Они всегда согласны с начальством и не тревожат его по пустякам, и очень хорошо ведущие документацию. Способные, умные, многое могущие, но равнодушные. Да и другими они быть не могут, был фюрер, он все решал сам. И, наконец, третья группа — маски, маски, маски. Они ближе всего к шефу. Это они держат зонтик над ним, защищая его от дождя и знойного солнца, снимают ворсинки с костюма, услужливо открывают дверцу автомобиля. За столом они фильтруют каждое слово, долетающее до шефа. Чуть что не так, шеф нахмурил брови, зашипят по-змеиному, засверкают негодующе глазами, язвительно перебьют. А когда шефа погонят в шею, плеснут они вслед ему помоев вонючих за то, что унижаться приходилось. «Жаль, что отменили лакейство», — подумал Андрей Павлович, пожимая их потные ладони. — Эти люди потеряли свою нишу, вот и расползлись по всех инстанциях». Отдельно сидел знакомый полковник. Андрей Павлович незаметно вытер руку об лацкан пиджака, подошел к нему.

— Мы с вами почти знакомы, — широко, дружелюбно улыбнулся и крепко, чтобы и за президента, пожал руку, потом прошел на свое место. «Ого, как далеко от тех, кто может сказать правду». Он вернулся назад, взял стул, поставил его посреди зала задом наперед и сел, облокотившись локтями на спинку. Теперь у него были и «правые» и «левые», и «центр». «Маски» в шоке: «Зачем такая фамильярность». «Центр» равнодушный. «Всякого видели, — может, еще петь будешь?». «Правые» в восторге: «Ну, теперь с глазу на глаз, ты услышишь все».

— Ну что ж, друзья, начнем. Я собрал вас сюда, чтобы вы ввели меня в курс дела. Знакомиться мы будем с вами в процессе работы, а сейчас давайте обсудим ситуацию в стране и подумаем, что нам нужно сделать в первую очередь. Начнем с желающих. — Андрей Павлович посмотрел влево, прямо и с паузой направо, соблюдая демократичность, хотя заранее знал, что ни слева, ни с центра желающих не будет — пока…

Полковник, присутствующий за всю свою жизнь на сотнях различных заседаний и совещаний, был потрясен. Теперь он далекий от музыки, начал понимать, что для оркестра значит дирижер. Легко, свободно, уверенно этот человек подчинил своей воле полсотни разных людей и заставил их исполнять музыкальное произведение так, как он хотел. Умело, но незаметно, принуждая их жить той музыкой, которую они играли. Он учил по-новому слушать её, чтобы смеяться и плакать всем вместе и чувствовать, что каждый из них солист, без которого исполнить это произведение нельзя.

Войны с окраин страны передвинулись в этот зал, дохнули на сидящих пещерной злобой, и вдруг стало ясно, что их не скроют от этой злобы высокие министерские стены, не защитят люди полковника, надо тушить пожар всеми силами, пока еще можно. Зримо встали лица обиженных шахтеров, каждый день рискующих жизнью и завидующих возможностям проституток, пришли возмущенные водители, за все несущие ответственность и не имеющие никаких прав. Появились унылые пенсионеры, уже больше надеясь на улучшение жизни в Царстве Божьем, а симфония продолжалась.

Откуда-то из глубины оркестра дирижер извлек слабый, чуть слышный звук «защитить». Он был такой приятный, что каждому хотелось повторить его и весь оркестр, вскоре, гремел: «защитить», «защитить», «защитить» не пенсионеров, не шахтеров, не летчиков, защитить ЛИЧНОСТЬ. Оказывается, что мы в первую очередь нуждаемся в этом — защите ЛИЧНОСТИ от зла в любом его проявлении. Когда зло, в якобы национальных интересах, притесняет личность или под видом защиты государственности пытается человеческое достоинство втоптать в грязь и многое другое. Зла в нашем обществе так много, что куда легче перечислить, где его нет, и всегда оно выступает под видом доброго АНГЕЛА СВЕТА. Когда же мы научимся различать его, ведь это так просто. Культ личности — вот путь для нас.

Совещание закончилось. Часа три пролетело, как одно мгновение. Полковнику хотелось аплодировать, хотя он понимал, что это репетиция, главное впереди.

Сотрудники же расходились возбужденные, приуставшие, но самое главное- знающие, что надо делать. Были даны ясные установки и одновременно полная свобода действия. Исчезла боязнь ошибиться. Дрязги, которыми жили до сих пор, отодвинулись куда-то на задний план, хотелось испытать самого себя и идеи, которые были давно выработаны в своем сердце…

— Лиза Петровна, пожалуйста, соедините меня по телефону вот по этому списку. Я еще не умею пользоваться пультом. — Андрей Павлович протянул ей небольшой лист бумаги.

— Хорошо. — Но, взглянув на список, твердо произнесла: Только после обеда. Тут у вас обширная география, а сейчас время обеда.

— Ну что ж, обед так обед. Вы меня проводите?

— Обед вам доставят в кабинет. Меню у вас на столе…

— Нет, я буду вместе со всеми. Или мне нельзя?

— Можно, просто так не принято.

— В дальнейшем мы будем действовать не так как принято, а так, как нам нравится, как нам выгодно. Где ваша столовая?

— Так и быть, я согласна, хотя и не приветствую подобных нововведений. Вам просто некогда будет ходить в столовую…

Пошли по длинному коридору, спускаясь то вниз, то вверх, то влево, то вправо.

— Я бы здесь заблудился.

Андрей Павлович с любопытством деревенского мужика разглядывал апартаменты, щелкая языком и улыбаясь. В одном месте из окна открылся вид на площадь перед фасадом здания Совета Министров. С высоты птичьего полета площадь выглядела внушительно своими строгими линиями, размерами, чувствовалась рука великого художника, который и тень окружающих зданий использовал в своих замыслах. Андрей Павлович остановился у окна и восхищенно воскликнул:

— Ну и красота же!

Лиза Петровна снисходительно улыбнулась в ответ, терпеливо ожидая его. Справа от парадного входа он заметил несколько человек, стоящих и сидящих на разбросанных по ступенькам матрацах, а также две палатки, установленные на клумбах, и выглядело это все, словно куча мусора, подготовленного к уборке, но про кучу забыли, и ее развеяло ветром, разметало.

-А кто это там у входа? — Он и сам догадался. Улыбка с лица исчезла, он рукой пригласил Лизу Петровну к окну.

— Да это голодающие, требуют что-то, они уже давно здесь. — Она смущенно посмотрела на Андрея Павловича, будто бы это она забыла убрать этот мусор.

— Так что же они требуют? Они что ненормальные?

— Разные есть. А требуют? Кто «отставки», кто «свободы», кто «независимости»…

— Лиза Петровна, давайте пойдем, поговорим с ними, неудобно как-то, мы обедать, а они голодные…

— Что вы, Андрей Павлович, без охраны, просто так, нельзя. — Но «валун» уже настроился катиться туда, вниз, и, поняв, что ей не удастся его удержать, она сменила тактику. — Подождите меня одну минуту, я сейчас, — умчалась по коридору вперед. Отвернувшись от окна, Андрей Павлович разглядывал людей, спешащих в сторону, куда пошла Лиза Петровна. «В столовую спешат». Здесь его никто не знал. Просто стоит человек, — кто здоровался, а кто проходил молча. Три молоденьких девушки шли так, словно катилось по коридору что-то цветастое и кружевное. При этом они заразительно смеялись – смеялись просто так, оттого, что были молоды и красивы. Помрачневшее лицо Андрея Павловича непроизвольно растянулось в улыбке. Он еще не постарел душой и способен был заражаться от молодежи ее мечтами, надеждами, беззаботностью. Это молодежь несет в нашу жизнь то новое, которым мы возмущаемся, против которого восстаем, спорим. Представьте себе наш мир без людей, желающих перестроить его по-новому, доказать недоказуемое, подвинуть неподвижное, понять непонятное. Что останется?

Мы же всеми силами стараемся сделать их стариками, убеждая что из всего того, что они задумали, ничего не выйдет! Выйдет. И выходит уже. Когда — доброе, а когда — злое. А мы, размахивая над головой «злым», и вопим «Смотрите что мы наделали, «не пущать». И совершенно не признаем, что это мы виновны, что это мы не научили их различать доброе и злое. Не научили их тому, что СВОБОДА — это когда у тебя есть возможность делать добро. Когда ты защищен от зла, также и другой, и третий, и все мы имеем право делать только доброе: петь и сеять, убирать и рожать. Свобода — это когда нельзя никого обижать, унижать, убивать. Свобода – это когда у тебя есть пища, одежда, право говорить и право быть услышанным…

Выпустили его из арестантского вагона где-то под Москвой. И не то чтобы выпустили – просто вытолкали почти на ходу. Когда знающие люди определили, что поезд приближается к Москве, на одной из станций, где паровоз заправлялся водой, Кряж, так называли зеки своего смотрящего, распорядился: «Зовите начальника конвоя». Арестанты помоложе кинулись к перегородке и застучали по ней кулаками, загремели железной решеткой: «Зови начальника конвоя…» Перепуганные конвойные ухватились за карабины: «Молчать! Зачем орешь? Буду стрелять». «Зови начальника конвоя, стрелок хренов, а иначе разнесем твою собачью будку в щепки». Тот узбек, который сказал ему «ходи сюда», тут же помчался к вагону с конвойными, и уже через минуту появился начальник конвоя: «Кряж, ты чего бузишь? В холодную захотел?» «Не шуми, начальник, — Кряж так и остался сидеть у буржуйки. – Ты лучше скажи: зачем этого баклана к нам подсадил. Хочешь родственника в Москву подвезти за государственный счёт?» «Какого родственника, что ты говоришь?» «Уже три дня везешь пацана без документов. Ты хотя бы по головах пересчитал…» Когда выяснилось, что в вагоне действительно находится лишний человек, поезд уже трогался с места. «Давай, уматывай отсюда, — начальник конвоя вытолкал его из вагона, — и не попадайся мне больше на глаза…»

Появилась Лиза Петровна не одна, а с полковником. Она на ходу что-то объясняла ему, раскрасневшись от спешки, и снова в душе Андрея Павловича возникло чувство возмущения ее торопливостью. Ему снова захотелось сказать что-то язвительное, хлесткое, но он сдержался. «За один раз не переучишь». Полковник с ходу перешел в решительное наступление:

— Извините, Андрей Павлович, Лиза Петровна говорит, что вы собираетесь выйти к голодающим, — он глотнул слюну, не успел поесть, наверное. — Но ведь так не принято, без подготовки, без охраны.

— Кем не принято?

— Ну, вообще… службой охраны.

— Ну, «вообще» нас не касается. Кстати, как вас по имени-отчеству.

— Григорий Иванович.

— Очень приятно. Григорий Иванович, Лизу Петровну мы отпустим на обед, а сами пойдем на улицу. Вы уж меня в обиду не дадите. — Андрей Павлович улыбнулся, — да и я еще мужик крепкий, за себя постоять могу. Нас голыми руками не возьмешь, правда, Лиза Петровна? Да и что они могут? Дистрофики …

— Да, да, молодцы вы оба, но я с вами тоже пойду. Знаете, как я кричать могу, в случае опасности!

— Ну, идем, пообедаем после, все вместе, — уступил Андрей Павлович.

Площадь встретила их неприветливо, гулял сквозняк, гоняя пыль, обрывки бумаг, кружился, наскакивая на людей с разных сторон, раздражая и без того раздраженных и недовольных. Казалось, само солнце, глядя удрученно сквозь серую дымку, говорило: «Грею вас, грею, а толку никакого, грызетесь, как собаки…».

Через парадный вход давно уже никто не ходил, все потайными где-то, служебными — чтобы не мозолили глаза настырные демонстранты. Потому-то их появление моментально вызвало некоторое оживление среди голодающих: «Кто такие? Что скажете? Или вновь постараетесь промелькнуть мимо, озабоченные «важными государственными проблемами?» Вопросы застыли в глазах людей, истомленных ожиданием, униженных презрительным равнодушием, исходящим на них от этого огромного здания.

— Здравствуйте, уважаемые господа. — Андрей Павлович громогласно приветствовал собравшийся народ, одновременно давая понять всем, что их маленькая делегация уполномочена вести полномасштабные переговоры. И тут людей он разделил две группы. В первую попали отчаянные и голодные, во вторую — сытые и злые. «Ну, с первыми проще — накормить и обнадежить не так трудно, а вот изгнать зло из сытых — тут, брат, труднее».

— Меня зовут Кошелев Андрей Павлович. Сегодня утром президент назначил меня премьер-министром, и я уже приступил к исполнению своих обязанностей.

— Быстро. Это не на завод слесарем, — заметил один из сытых.

— Да, на завод слесарем я бы не согласился. У меня другая специализация. Вот первое, что я должен сделать,- это разобраться с вашими проблемами. Как мы можем обустроить государство, если одни у нас работают, а другие протестуют? — просто парировал Андрей Павлович, и эти слова подействовали удивительным образом. Напряжение исчезло, люди заулыбались, потянулись к нему. Им так давно хотелось услышать хоть какую, но правду, особенно отчаявшимся.

И вновь полковник с удивлением слушал этот разговор. «Или он артист, или…» Лицо Андрея Павловича выражало какое-то смущение, будто бы он просить о чем-то пришел, лично для себя и, стесняясь, не может сказать об этом, и люди, окружавшие его, вместо того, чтобы высказывать свои требования, заговорили совсем о другом, стараясь развеять его смущение, поддержать, подбодрить. Сытым и злым показалось, что злиться на этого человека бессмысленно, «тюфяк» какой-то. С другой стороны, это смущение нравилось, он был похож на школьника, которому учитель задает вопросы по невыученному уроку, а тот отчаянно, всем своим видом говорит «Выучу, я просто не знал, что задавали», и потому двойку ставить не хотелось. Может быть, и вправду не знал, вроде бы неплохой парень. Голодные же почувствовали исходящее от него сочувствие, неподдельное, отцовское. «Что ж вы так… Поднимайтесь, я вам помогу, не знаю еще чем, но помогу». Они уже давно ждали таких слов, искренних или нет, но только бы их кто-нибудь сказал.

Андрей Павлович снова стал центром, дирижером, как и там, в зале совещаний, обретая власть непринужденно, основательно. И что было удивительным для полковника, он совершенно этой властью не дорожил. Он не стремился эту власть держать только в своих руках. Вот Лиза Петровна, забыв, что без обеда, увлеченно беседует с окружившими ее людьми, будто бы власть имущая. И сам он легко и просто говорил правду о том, как жили, и о том, как хотелось жить. Может быть, не так он видел жизнь, как Андрей Павлович, — наверняка не так, но при нем можно было говорить обо всем, не оглядываясь, что получишь по шее. А «дирижер» делал свое дело: уже кто-то сбегал к вахтеру, вызвали «скорую» и увезли двух совсем ослабевших. Незаметно стали исчезать матрацы со ступенек, добровольцы помогали сворачивать палатки, собирая мусор, старые газеты, обретая рядом с этим человеком чувство хозяина и желание сделать добро. Он заряжал этим желанием, выжигая из душ людей злобу, неприветливость, непримиримость и заражался сам от них непримиримостью к тому, что унижало достоинство человеческое и что заставило их быть здесь.

— Вот что, друзья, мы обо всем здесь не переговорим, много у нас проблем. Лучше будет, если вы придете ко мне на прием. Я обещаю, что приму всех желающих поговорить со мной, — он очень умело воспользовался ситуацией, прервав разговор в самом интересном месте, когда большинство из присутствующих смотрели на него восторженно, ловя каждое его слово. И широко улыбнувшись, добавил — заходите в любое время.

— Но ведь нас никто не пропустит. Охрана у вас.

— Пропустят, охрану мы снимем, так что милости прошу. — Он повернулся, чтобы уйти. Но вот глаза старика, стоящего в стороне, остановили его, — какие-то безнадежно пустые глаза, вроде бы и не безумные, но и не живые, не участвующие в разговоре.

— Отец, а у тебя что? — Андрей Павлович направился к старику.

— Это турок или татарин. Кто его знает, что у там него? Он по-русски не понимает, — за деда объяснили.

— Умирать пришел, говорит здесь, не бьют и не гонят.

— А у него что, нет родных?

— Есть, приходили сыновья, так он отказался уходить.

— Умру, говорит, здесь, пусть им стыдно будет, — рассказывающий кивнул в сторону здания Совета Министров. — Но разве там кому-нибудь стыдно?

Андрей Павлович взял старика за руку, а тот, смущенный всеобщим вниманием, что-то быстро заговорил.

— Зачем бьют? Зачем… — говорил еще что-то, но что — кто его знает?

— Кто-нибудь знает этот язык? — Андрей Павлович оглянулся, не выпуская руки старика.

— По-татарски, кажется. — Мужчина средних лет в очках подошел ближе. — Я с ними в армии служил. Точно по-татарски, вот только что говорит — не пойму.

— Лиза Петровна, пожалуйста, распорядитесь, пусть найдут переводчика с татарского.

— Нет у нас такого, с английского  есть, с китайского есть, а с татарского нет. Зачем? Они же у нас живут, пусть на нашем говорят».

— А если не умеют?

— Не знаю, Андрей Павлович. Есть ведь закон о языке государственном, это сколько же у нас народов разных живет, и что для каждого переводчика держать? А бюджет, он же не резиновый. — Лиза Петровна отстаивала свое.

«От тебя, наверное, муж сбежал из-за «бюджета», — подумал Андрей Павлович, а вслух сказал: — Тогда так договоримся: старика в гостиницу поселите, Григорий Иванович, И не только его, но и всех приезжих с жалобами, за счет Совета Министров, а к завтрашнему дню найдите переводчика, мы тогда с ним поговорим. Он все еще держал старика за руку, словно боялся, что тот сбежит.

— Хорошо, Андрей Павлович, сделаем. — Полковник взял старика за другую руку. — Идем, отец, и кто еще приезжий — за мной. — «За мной» произнес весело, с удовольствием. Не часто приходилось ему выполнять такие поручения. Все: «оградите», «не допустите», «разгоните». Старик воспротивился, но увидев, что люди пошли за ними, успокоился и, прихрамывая, засеменил рядом с полковником к зданию гостиницы «Интурист».

«Государственный язык», что это еще за выражение — «государственный». Андрей Павлович бурчал под нос, возвращаясь к себе с Лизой Петровной. Обедать уже было поздно, скоро ужин, да и чувство голода исчезло, прошло время.

— Вот в древности жил такой царь Артаксеркс — самодур и пьяница. — Он повернулся к Лизе Петровне. — Но он не сообразил такой глупости, как «государственный язык», а указы свои писал на языках народов, населявших его империю и «бюджет» терпел, да еще и пировал по полгода. Языки все государственные. Если ты пренебрегаешь чужим, кто будет уважать твое?

Он устал, раздражение — это первый признак усталости. Давно не приходилось работать с таким напряжением. «Надо быстрее своих ребят вызывать, пусть крутятся, они помоложе и покрепче. На завтра пусть съезжаются», — Андрей Павлович вспомнил, что собирался звонить.

— Ох, и работенка нам предстоит, Лиза Петровна, попьем чайку и начнем обзванивать друзей моих. Сегодня я немного вас задержу на работе, но это за отдельную плату.

— Что вы, Андрей Павлович, у меня ненормированный рабочий день! Какая плата! А бюджет… — но, заметив, как он сверкнул глазами, ловко сменила пластинку. — Есть у меня чай, хороший, индийский, со слоном, и печенье, и торт. Вы с чем чай любите, с лимоном, коньяком?

— Просто чай, покрепче и вприкуску.

Чаю попить не удалось. Позвонил президент, поинтересовался, как идут дела.

— Еще нечем похвастаться.

— Как нечем, а голодающие? Мне уже доложили о ваших успехах. Вот мои, смотрю, тоже сворачиваются. Что вы им такое обещали?

— Ничего, господин или товарищ президент, поговорил просто.

— Меня зовут Михаил Иванович. До свиданья, успехов вам.

— До свиданья.

Тут же появилась Лиза Петровна.

— Андрей Павлович, к вам пресса, вы охрану у входа сняли, так они уже в приемной.

— Не приму, гоните их в шею шутов гороховых. «Пресса» — когда-то у французских королей шуты при дворе были, веселили их и славили, унижали опальных, а зато их кормили объедками с королевского стола. Эти тоже за кость, обглоданную в виде зарплаты, напишут все, что хочешь, что закажут. — Раздражение не проходило, хотелось попить чаю.

— Я с вами согласна, Андрей Павлович, но если они на вас «собаку спустят»… и так слухи уже по городу гуляют.

— Слухи, это все ерунда, к слухам я привык, — он пренебрежительно махнул рукой, — чего только я о себе не слыхал.

— Подруга звонила, спрашивала, жива ли я еще, говорит, что мафия власть захватила, выпустили уголовников на свободу и те «творят, что хотят». Вырезали голодающих, чуть ли ни паника в столице. Придется вам их принять, Андрей Павлович, пусть посмотрят, что вы на человека похожи.

В дверь толкали все сильнее. Лиза Петровна с трудом ее удерживала.

— Ну, пускайте, тем более, что они и сами все лезут. А чай, все-таки, давайте.

В открытую дверь повалил разношерстый люд, нагловатый, избалованный, всем своим видом показывающий, что они могут все, а в действительности — лакеи, зорко следящие за новым хозяином. Что на этот раз: косточка пожирней или пинок под зад. Да, этот выглядел мрачновато.

Не обращая внимания на блики «Юпитеров» он с презрительной гримасой разглядывал забегающих в кабинет со своей аппаратурой клоунов. Без тени смущения эта орава заполнила собой кабинет, внеся в него какой-то дух бесчестия и лживого интереса. Нет, они не будут писать о том, что увидят и услышат, если увиденное не совпадет с их извращенным постоянной клеветой взглядом. У них своя, дьявольская, правда, разрушительная и беспощадная ко всему живому. Экстравагантная женщина, с потрепанным бурной жизнью лицом, заглянула под стол, а затем, решительно протаранив толпу, протянула диктофон под нос Андрею Павловичу.

— Скажите, где ваша личная охрана?

— У меня нет личной охраны, зачем, вокруг наши люди, — на слове «наши» он сделал ударение. Не заметила.

— Так это правда, что вы выпустили уголовников из тюрьмы? — В этой стаи женщина играла, похоже, не последнюю роль, ее никто не пытался оттолкнуть или перебить.

— Нет, это неправда.

— Что вы собираетесь делать со своими оппонентами, противниками?

— Делать их своими друзьями.

— Как, всех? — женщина потеряла темп.

— Да.

Седой мужчина в джинсах с бляхами на ягодицах, поняв, что наступила его очередь, подпрыгнул и почти прокричал: «Когда и где вы родились?»

— Давно и далеко.

— Все-таки, расскажите, кто вы и откуда. — Мужчина не сдавался.

— Меня зовут Кошелев…, — начал привычно Андрей Павлович, но в этот момент Лиза Петровна пробралась сквозь толпу с чаем. Андрей Павлович взял из ее рук стакан, отпив глоток.

— Спасибо, Лиза Петровна, замечательный чай. Он улыбнулся. — Ну а теперь кто я и откуда? Видите, вот та папка лежит на столе. Возьмите ее себе, там вся моя биография. Несколько рук потянулось за папкой.

— Нет, нет, нельзя. — Незаметно вошедший полковник успел раньше всех. — Извините, Андрей Павлович, это наши люди собирали, нельзя.

— В таком случае расскажите им мою биографию вы, Григорий Иванович, а я пока чаю выпью. Кстати, как там старик наш?

— Все в порядке, Андрей Павлович, — плачет.

— Как плачет, почему?

— Не знал, говорит, что так люди живут, вот бы старуха увидела, а так не поверит.

— А вот вы писали, что самая счастливая жизнь в нашей стране, а впрочем..- Андрей Павлович презрительно махнул рукой, повернулся в кресле, показывая, что больше всего его сейчас интересует стакан с чаем.

Полковник, открыв папку, вздохнул: — Родился в конце тридцатых на юге, закончил семь классов,.. — он перелистал несколько страниц вперед, назад, — потом зона в Мордовии, ну и дальше, по жизни.

Из папки мало можно было почерпнуть информации, необходимой для представления обществу нового премьер-министра. Не рассказывать же о том, что первый конфликт с советским законом у него был в 16 лет.

— Так какой вы институт закончили? — поняв, что здесь пробел, мужчина в джинсах настаивал. Ему хотелось немного осадить этого спесивого мафиози.

— О, мне приходилось слушать такие лекции, что вам и не снилось. Лучшие экономисты, лучшие писатели, художники, лучшие проповедники, целое созвездие мудрых умнейших людей. В этом плане мне может позавидовать студент любого университета. Смешанные с подонками общества в тюрьмах, эти люди оставались гордостью страны. Да, их мало кто слушал, но от этого только хуже всем нам…

— Назовите имена, кого вы имеете в виду?

— Имена? Нет, не назову. Их имена вам ничего не скажут, так же как и ваши им. Вы живете в разных измерениях, плоскостях. — Теперь полковник был смущен. Такая жесткая непримиримость сквозила в словах Андрея Павловича, что ему трудно было поверить, что это тот самый человек, который проводил совещания с сотрудниками, беседовал с голодающими. «Что это он на них так? — подумал он, и словно угадав его мысли, Андрей Павлович продолжил:

— Если бы вы писали правду о тех подонках при власти, он не продержались бы столько и сегодня им не удавалось бы дурить народ. Это вы во всем виноваты! У меня все. Будьте здоровы!

Пощечина получилась звонкая. Не глядя друг другу в глаза, «пресса» повалила из кабинета.

— Андрей Павлович, зачем вы их так отхлестали, — Лиза Петровна тоже была смущена, — они завтра знаете, какие «шапки» дадут в своих газетах: «Лучшие люди страны в тюрьмах — считает новый премьер-министр».

— Ну и пусть, давайте будем звонить моим друзьям.

Соединяли их быстро, все-таки правительственная связь и слышимость была хорошая, будто бы абонемент находился за стенкой в соседнем кабинете. Андрей Павлович, перекинувшись одной-двумя ничего не значущими фразами, чтобы узнать, кто на другом конце провода, и чтобы его узнали. Это только в кино пароли там всякие и знаки, а в жизни никто с тобой и про погоду не станет говорить, если незнакомы лично и не узнал голоса. Потом просил приехать, обещал «хорошее» дело. Соглашались быстро — когда «Он» приглашал на дело, это уже что-то значило, тем более что хороших дел в последнее время не было. Да, деньги сделать можно большие, но нет смысла. Когда безусые нагловатые пацаны зашибают без напряжения сотни тысяч, тут что-то не так. Обидно просто настоящим профессионалам, умеющим вести дела по правилам. Не те это деньги…

Раньше власть в стране принадлежала алчным спесивым самодурам, и работать было интересней. Какое удовлетворение испытываешь, провернув очередное дельце, дух захватывает. И от самой работы, и от того, что она незаконна. И сам ты, как охотник, и за тобой бегут, держи только нос по ветру. Теперь демократия вроде бы, а фактически дорвались до власти те, кто плохо разбирается, зачем она им, эта власть. Хотят для народа что-то доброе сделать, может быть, и правда, искренне хотят, но кроме хотения требуется и умение. А не умеют. Все, за что бы ни взялись, разваливается. Андрей Павлович часто по этому поводу вспоминал эпизод из американского фильма «Этот безумный, безумный, безумный мир»…: усевшегося за штурвал самолета брата брат спрашивает: — Ты что-нибудь можешь делать?» — «Нет». «Ну, тогда ничего не делай, пусть летит сам». И если бы он послушал совета, им не пришлось бы пережить несколько неприятных минут.

Не зная общих законов развития общества, как и что нужно сделать, наши «политики» только то и делают, что ищут виновных среди предшественников.

Семен Тарасович из Харькова, по кличке «Скупой», ворчливо заметил: — Добираться до столицы надо всю ночь, а у меня кости ломит, простыл, может, без меня обойдешься?

— Нет, не обойдусь, ты мне больше других нужен, работа горячая, погреешь кости. Обещаю.

— Ну ладно, буду утром. Будь здоров.

Приказывать Андрей Павлович не мог никому. Власть его над этими людьми была утверждена не насилием, а уважением, потому-то никто из тех, к кому ему удалось дозвониться, не отказался и по мере того, как двигались дела к концу, настроение его улучшалось. Приятно говорить с умными людьми, они с полуслова понимали его, а он их. Разговор происходил в этаком кратком полушутливом тоне, что посторонним могло показаться, будто бы обмениваются они колкостями, стараясь ущемить друг друга.

— Всплываешь, дед, — веселый голос Гоши с Краснодара говорил о том, что он узнал Андрея Павловича и что он рад этому звонку.

— Да, Гоша. Хочу показать вам на старости лет «мертвую петлю», но без вас разгон не смогу взять. Так что жду завтра к 12-ти по адресу… Он назвал им адрес Совета Министров.

— Хорошо, дед, буду.

Долго нельзя было пробиться в Тюмень к Сергею Воронцову по прозвищу «Зоркий» за очки в двойными линзами. Он «курировал» топливо -энергетический комплекс. И если вначале своей карьеры ему с трудом удавалось охватить кусок от мощного государственного клана, сшибая кое-какую мелочь на поставках за границу, то теперь при полнейшей неразберихе и безвластье ему приходилось крутиться волчком, заботясь о том, чтобы механизм сибирских нефтепромыслов и перерабатывающих заводов продолжал хотя бы кое-как работать. Сокращение производства, сбои в работе, социальная неустойчивость,- все это было невыгодно ему, как и всякому нормальному человеку. Он жил жизнью Сибири, с болью в сердце наблюдал, как огромная государственная машина, надломившись в себе, крушила в падении и себя, и всех, кто был на ее пути. Недавно он был у Андрея Павловича, приезжал за деньгами и рассказывал обо всем с болью. «Освоенная» варварскими методами сибирская земля вопияла к здравому смыслу, как выбеленные солнцем и ветром кости бизонов на американском континенте, свидетельствовали на стыд потомкам о безумии и жестокости первопроходцев.

А в Сибири сотни тысяч единиц брошенной техники своими ржавыми остовами еще долго будут напоминать о бессмысленности, бездарности и бесхозяйственности наших «верных ленинцев». В то время, когда деловые люди с ярлыком мошенников и расхитителей социалистической собственности сидели по тюрьмам или «бичевали», настоящие воры и жулье разных мастей, разоряли народ, грабили земли и за счет той «коллективной собственности» развратничали, пьянствовали. Впрочем, их жизнь соответствовала их образу мышления. Нет, это были не дворяне, это были хамы…

Андрей Павлович, ожидая результатов спорой работы Лизы Петровны, не заметил, как его мысли опять ускользнули из-под контроля, и сбежали в зону раздражения, гнева. «Нет, нет, не стоит себя «травить». Мне из них еще людей надо делать, а зло, гнев — в этом деле не советчик».

— Андрей Павлович, соединили, говорите. — Лиза Петровна подала трубку, — соединили через Надым почему-то. И пока он обменивался «любезностями» с Воронцовым, она украдкой взглянула на часы, потом в окно и покачала озабоченно головой. Время было позднее, дома беспокоились. Список был закончен. На сегодня, кажется, все. А впрочем, кто его знает, он в свое кресло словно врос, может, еще что-нибудь надумал.

— Все, Лиза Петровна, едем домой. — Он угадал ее мысли, — вашу внучку как зовут?

-Иринка, также, как и вашу, ей уже почти пять лет, умница такая.

— О, и моей тоже пять. — Глядя друг на друга, они рассмеялись. Каждый вспомнил свою Иринку, и усталость сбежала, как будто бы не было позади полного забот и волнений дня. Весело, наперебой, рассказывая каждый о своей Иринке, они просидели бы неизвестно сколько и только когда в полуоткрытую дверь заглянул полковник, засобирались.

— Все, Григорий Иванович, на сегодня все. Какие там указания вы получили в отношении меня. Запрете меня в кабинете до завтра или отвезете домой?

— Ну что вы, Андрей Павлович, никто мне никаких указаний не дает, кроме вас, — он переоделся в «гражданку», и теперь его смущенная улыбка была ему к лицу. — Как вы пожелаете — можете ехать домой, а можете занимать свои апартаменты. Комендант целый день готовил их к вашему вселению. Очень удобное место.

— Еду домой. Меня там уже заждались. Кстати, а почему вы еще здесь? У вас что, нет семьи? Вы что, живете в казарме?

— Нет, не в казарме, в гостинице. Есть у меня и жена, и детей двое. Просто сегодня у вас первый рабочий день, и я думаю, что чем-либо могу быть полезен. И мой — последний… слыхали, что сказал президент.

— Да, Григорий Иванович, по моему соображению, это действительно ваш последний день в должности начальника охраны. Спасибо вам за службу! И вам, Лиза Петровна. Вы сегодня мне очень здорово помогли.

Произнес Андрей Павлович слова как бы невзначай, просто. Но в простоте той прозвучала правда, теплая настоящая правда. Полковник, не сопротивляясь этой правде, улыбнулся. Он, привыкший думать аналитически, заподозрил, что человек этот наверняка владеет каким-либо магическими талантом.

Прошедший сквозь горнило Афганистана и непонятную в смысле моральных ориентиров Анголу, полковник тоже умел распознавать в собеседнике ложь, скрытую лестью, но это было другое. Какая-то беспредельная искренность и деликатность. Чувствовалось, ему «лапшу на уши не повесишь». Он распознавал человека раньше, чем тот начинал говорить и, как бы опережая собеседника, предупреждал его от лжи…

Вышли на улицу через один из служебных выходов, где у подъезда стоял огромный блестящий ЗИЛ. Двигатель его ровно и мощно гудел, а, приглядевшись внимательно, можно было увидеть что-то хищное и самоуверенное в его облике. Он нетерпеливо дожидался хозяина, чтобы, вырвавшись на улицы вечернего города, безнаказанно и дерзко промчаться, небрежно расталкивая всех прочих.

— Пожалуйста, садитесь, — полковник жестом пригласил Андрея Павловича, а водитель, поняв, что он и есть хозяин, выпрыгнул из-за руля и учтиво открыл заднюю дверцу. Отъезд хозяина, как определенный ритуал, соблюдался строго. И если он в помещении мог шутить, этак запросто похлопывая по плечу сотрудников, говорить комплименты женщинам, то здесь в момент отъезда должно быть все строго официально. Все провожающие умолкали, а хозяин многозначительно произносил какую-нибудь фразу наподобие: «Завтра нам придется крепко поработать». Усаживался на заднее сиденье, водитель захлопывал дверцу, а милиционер включал красный сигнал светофора, перекрывая движение на улице, и лимузин через мгновение исчезал за поворотом. Только тогда провожающие, как по команде «вольно» облегченно вздохнув, расходились кто на остановку трамвая или в метро. Но сегодня этот ритуал был нарушен очень решительно и, кажется, навсегда. Андрей Павлович остановился перед открытой дверцей, оглянулся, ища кого-то глазами и, увидев отставшую Лизу Петровну, улыбнулся.

— Лиза Петровна, прошу, садитесь. Водитель отвезет вас домой. Уже поздно, да и дождичек начинается.

— Нет. Что вы? — Лиза Петровна смутилась не столь невероятному предложению, сколько взглядам окружающих. Хотя рабочий день закончился давно, но провожающих оказалось немало. «Маски», внимательно следившие за развитием событий, теперь откровенно осуждающе смотрели на Лизу Петровну. «Что прешься, не забывай, ты только секретарь-машинистка». Но Андрей Павлович, не обращая внимания на окружающих, будто бы здесь не было никого, повернулся к водителю:

— Отвезите ее домой и утром привезете, — и, давая понять, что разговор закончен, повернулся к полковнику.

«Ах, так и быть», Лиза Петровна махнула небрежно рукой, прошла сквозь строй провожающих и только тогда заметила растерянного Семена Давидовича — попутчика, с которым каждый день добирались на метро с работы. Он словно получил пощечину, переминался с ноги на ногу с напряженным растерянным лицом.

— Семен Давидович, идите сюда, поедем вместе, здесь места хватит. Семен Давидович радостно, вприпрыжку, рванулся, было, бежать, но потом спохватился:

— Что вы, Лиза Петровна, я по привычке на метро, не беспокойтесь.

Лиза Петровна почти насильно увлекла его в машину, водитель, почувствовав атмосферу происходящего, небрежно хлопнул дверцей, покачал пренебрежительно головой: «Ничего не сделаешь, — приказ», — уселся за руль, и ЗИЛ рванул с места, может быть, чуть-чуть резче, чем обычно.

Ритуал оказался смятым. Непонятно было, что предпримет хозяин, когда уедет, можно ли расходиться. Шеф, не обращая внимания на толпу, о чем-то толковал с полковником.

— Нет, нет, никакой охраны мне не надо, — доеду сам. Вы мне машину охраны отдайте и идите отдыхать.

— Андрей Павлович, не могу я вас одного отпустить. Вы, что хотите подвести меня под трибунал? Как хотите, я еду с вами, если не поедете с моими ребятами. Переночую в машине, а может, быть вы и для меня место найдете у себя.

— Ну что вы такой упрямый? — Андрей Павлович раздраженно махнул рукой. — Ладно, отправляй своих опричников домой, и поехали. Найду я тебе место — Он уселся за руль «Волги» с видом бывалого таксиста, и машина, оставив черный след горелой резины на асфальте, растворилась в вечернем городе, мигнув у поворота красными фонарями.

Улицы вечернего города выглядели скучно и уныло, толпы народа на трамвайных остановках казались равнодушными, а на самом деле были раздражены и озлоблены. Люди еще сдерживали в себе ненависть последним усилием и казалось, что достаточно одного сумасшедшего голоса «Бей их, гадов», чтобы толпы двинулись с тротуаров на улицы, сметая, как снежная лавина, все на своем пути. И может быть только голос предков, живущий где-то в подсознании, говорил: «Не допустите, дети, чтобы правила вами ненависть, она не приведет вас к добру».

Лиза Петровна ощутила это так явно, что ей впервые стало по-настоящему страшно. Страшно за внучку, за дочь, за этих людей, которых так долго дурили. «Боже мой, только бы успел он, только бы успел», — шептала она беззвучно. Нет, она не знала, что будет делать в первую очередь новый премьер, но она точно знала, что он понимает все, и будет стараться делать все, чтобы люди обрели надежду как можно скорее, иначе катастрофа. В теплом салоне огромного ЗИЛа она почувствовала себя одинокой и беззащитной. «Так вот почему он не поехал на этой машине». Этот бронированный монстр был олицетворением власти. За сверкающим блеском скрывалась тупость и бездарность того, кто ездил на нем. Недаром «прежний» говорил: «Нам бы «Мерседес» для поездок. ЗИЛ — это не то». Лиза Петровна поймала себя на мысли, что уже и не помнит имя-отчество бывшего премьер-министра и только теперь поняла, почему «не то» — увидев, с какой «любовью» их провожают взглядом окружающие.

А по-осеннему злой ветер куражился, крутился между высокими домами, бросая в лица людей то пылью, то брызгая холодным дождем, от которого почти не оставалось следа на прогретом за день асфальте. На «Соловки», так называли микрорайон за удаленность от центра, приехали уже поздно вечером.

— Во двор не заезжайте, здесь остановитесь. Я пойду дальше пешком.- Ей не хотелось, чтобы кто-либо из жильцов ее дома заметил, на чем она приехала. Оля с Иринкой ждали ее во дворе.

— Мам, что ты так долго? Ты же знаешь, что я одна боюсь в квартире. Оля пошла навстречу матери, коснулась губами ее щеки. — Мы уже все передумали, пока тебя ждали.

— А ну тебя, трусиха, — Лиза Петровна подала ей свою сумочку, подхватила Иринку на руки. — Вы мне ужин приготовили? Есть хочу, жуть.

— Да, мам, кашу мы завернули в одеяло, все у нас готово. Ты нам расскажи, как новый премьер? С работы тебя не погнал? Да и вообще… А то слухи разные.

— Расскажу, расскажу, идем домой.

— Ты хотя бы жену предупредил, — Андрей Павлович долго сердито сопел, пока произнес эти слова, — небось, всю ночь спать не будет.

— Будет, Андрей Павлович. Вы только остановитесь возле кинотеатра, я позвоню дежурному в гостиницу, он ее предупредит.

— А ты, почему без квартиры, в гостинице живешь?

— Да остался «при собственном интересе», как говорят. Служебную сдал в Ереване, а новую не получил, а теперь, похоже, и не светит. Если честно, то не очень мне домой хочется. Как придешь, жена сразу спрашивает: «Ну как дела?» А что я ей скажу? Денег нет, друзей тоже. И вообще ничего не ясно, — он обречено махнул рукой.

— А дети у тебя есть?

— Да, Андрей Павлович, двое — сын и дочь. Дочь в Ереване в музыкальной школе училась, и поет, и играет. Молодец она у меня. Ну а сын, сами понимаете, глаз да глаз нужен…

— Да, дослужился ты, полковник, — он плавно остановил автомобиль напротив телефонной будки. — Иди, звони, я подожду.

Дальше ехали молча, думая каждый о своем. Только при выезде из города, перед постом ГАИ, Андрей Павлович проговорил:

— Григорий Иванович, а ведь у меня никаких документов нет, а нас сейчас обязательно остановят.

— Ничего, Андрей Павлович, у меня все-таки удостоверение начальника охраны — проедем.

— Проедем, говоришь? А пистолет у тебя с собой?

— Нет, не люблю я оружия. Мне отец приказал: во внеслужебное время никакого оружия…

— Хорошо, покажи-ка свое удостоверение, — он взял протянутое к нему удостоверение, раскрыл его и разорвал надвое. Потом сложил вместе две половинки и, крутанувши ручку стеклоподъемника, выбросил его в ночь. Произошло это так быстро и неожиданно, что полковник только и успел, что рот открыть:

— Ну, Андрей Павлович, это же хулиганство просто! Я вас не понимаю.

— Сейчас поймешь, а удостоверение тебе все равно больше не понадобится — Андрей Павлович резко крутанул руль вправо, влево. Машина заметалась по улице, вынуждая одних резко тормозить, других уклоняться от столкновения. В ту же минуту инспектор ГАИ с автоматом под мышкой, ступив шаг на проезжую часть, поднял светящийся жезл.

— Ну, вот и приехали, — Андрей Павлович, не обращая внимания на полковника, схватил рукой жгут проводов, тянущийся к радиотелефону, вырвал их из-под приборной доски…

В КПЗ, где они оказались через каких-нибудь минут двадцать-тридцать, Андрей Павлович, не обращая внимания на возмущение полковника, начал устраиваться капитально.

— А ну, мужики, подвигайся, — он решительно двинулся на нары. — Садись, Григорий Иванович, теперь мы с тобой под охраной, никто нас не обидит, и успокойся — ты на «губе» сидел когда-нибудь? Нет? К этому хочешь не хочешь, привыкнешь. Да, кстати, как же ты меня безоружный охранять думал?

И вновь полковник был поражен его умением перевоплотиться, стать своим в любом обществе. Заключенные приняли его за своего без всяких колебаний. А он и вправду был похож на злобного, жесткого человека, привыкшего не просто жить, а выживать. «Артист, точно артист», — мелькнула мысль в голове полковника. И он вдруг понял, что совсем не случайно они здесь оказались:

— Безоружный, говорите? Мой отец в Закарпатье служил, в дивизии имени Дзержинского в 1947 году. Ну, это, когда Закарпатье присоединили к Украине. Так вот, в ту пору опасно было служить там, бандиты, ну вернее партизаны, настоящая война была. А молодежи в увольнение хочется, вот и пошли однажды в Мукачево, на прогулку под вечер. Всем отделением пошли, по одному не отпускали. Зашли в кафе в подвальчике. Успели выпить или нет, только вдруг, откуда не возьмись, окружили их ребята местные с обрезами да «шмайсерами» в руках и командуют: «Ну, служивые, выходи по одному». — Их тогда было семь человек: трое безоружных, а остальные с карабинами. А что делать, комната маленькая, там и развернуться с карабином негде. Вывели их на задний дворик. Старшой спрашивает отца: «Где твоя винтовка? Ты почему безоружный?» «В казарме, где же ей быть. Я ведь развлекаться сюда пришел, а не воевать». «Ну, становись в сторону». Он отца и тех двоих, которые безоружные были, в угол поставил позади себя, потом одной очередью из «шмайсера» остальных четверых уложил…

Я когда на службу поступил, он всегда, пока жив был, говорил: «Сынок, ты старайся поменьше в руки ружье брать, уж очень это опасная для жизни штука, и твоей, и чужой». Андрей Павлович, скажите все-таки, что же вы такое задумали, что решили в КПЗ переночевать? Я, может быть, и не спрашивал бы, если это меня не касалось. Вам, может быть, и привычнее в камере, чем дома…

— Скажу, скажу… Долг платежом красен. Ты меня как «пригласил» прошлой ночью к президенту?

— Так вот вы о чем! Я ведь выполнял приказ. Мне было приказано немедленно доставить вас к президенту живым и здоровым, невзирая на сопротивление… Отомстить решили?

— А что, не имею права? Я ведь премьер с неограниченными полномочиями. Теперь и мне интересно послушать, как ты себя почувствовал в «чистых» руках наших правоохранителей, когда они твои руки за спину заломили?

— Да я им только объяснить хотел. Но когда сержант очередь из автомата дал, — понял, что лежать надо молча…

— Сказал тебе: «Не сопротивляйся – хуже будет!» Ты видел, как я поступил, когда твои опричники ворвались в мой дом?

— У меня нет такого опыта, как у вас.

— Теперь будет. Но хватит об этом. Ты устраивайся удобнее и рассказывай, как жизнь прожил? Ты про меня все знаешь.

— Андрей Павлович, я бы вам о жизни мог и дома рассказать, за чашкой чая, — полковник подошел к запертой двери, осмотрел ее. – Да, крепко сколотили, не выломаешь.

— А ты попробуй, — голос из глубины камеры насмешливо посоветовал, — может быть, еще дубинкой по плечам получишь.

— Успокойся, полковник, и рассказывай, — Андрей Павлович похлопал руками по нарам рядом с собой, — садись, мы здесь по делу. Время не тяни. Сам знаешь, сколько назавтра работы, да еще отсюда выбраться надо.

— А что рассказывать. Срочная, потом училище, потом Афганистан, Ангола. Жизнь, как у всякого военного человека.

— Да, но для полковника ты еще молод, кажется. За какие такие заслуги получил звание?

— Одно звание внеочередное получил в Афганистане — майора. Я туда командиром роты, капитаном, попал. Год прослужил, дали майора — и в академию Генштаба.

— Чем же ты там отличился, что тебя сразу в академию, — Андрей Павлович внимательно посмотрел в глаза полковнику.

— Ничего геройского, — пока я ротой командовал, у меня потерь не было. Ну и Громов мужик толковый, скажу я вам. Он меня и протолкнул в академию. А могло все по-иному повернуться, — он помолчал, оглянулся.

— Не бойся, рассказывай, здесь все свои, — мужик в ватнике тоже прислушивался к разговору.

— Рота моя у города Коллак стояла, в предгорье. К нам только вертолетом добирались, и провизию, и боеприпасы — все вертолетом. По земле и не вздумай, если не на одну засаду попадешь, так на другую. Так вот я своим солдатикам приказал не стрелять, окапываться, обстраиваться, боевой подготовкой заниматься, но никого из местных не трогать и вообще в их жизнь не вмешиваться.

С местным феодалом встретился. Как вспомню ту встречу — мурашки по коже. Пошел безоружный, только с переводчиком. А в его доме душманов человек пять, вооруженные до зубов и свирепых — до жути.

Я им говорю: «Так и так, мужики, я здесь не по своей воле и мне ни ваша земля, ни аул ваш не нужны, так что вы сами по себе как жили, так и живите. Трогать мы вас не будем». На том и разошлись. Они мне, правда, ничего не обещали, но и не трогали впредь.

У них свой кодекс есть – безоружного гостя не тронут. Меня об этом предупредил солдатик, узбек, из моей роты. «Ты, – говорит, — здесь ходи кобура пистолет, — показывает на траншею, — а туда, в аул, не носи, голый ходи…».

Я поначалу это на себе испытал. Знал, что они за нами наблюдают, а потому демонстративно повесил на кол перед землянкой кобуру вместе с ремнем и пошел в аул. Прошелся вдоль улицы, – аул словно вымер, – ни одной живой души. Назад возвращаюсь, смотрю, дед сидит древний, на камень похож. Может быть, он и раньше сидел, только я его не заметил. Он был такой же, как и земля его, – серый, с чуть заметной желтизной и сухой, как баобаб. Я напротив него остановился, приложил правую руку к сердцу и поклонился. Он даже не пошевельнулся в ответ. Я был ему неприятен. Неприязнь эта сквозила отовсюду — от стен, от редких полусухих деревьев, от жалких, иссушенных зноем огородиков, от какого-то тряпья, висящего на полуразваленных заборах. Все было чужое!..

Вернулся в расположение невредимый, но пораженный их нищетой и мужеством. Как можно жить в таких условиях!? Чем помочь? Что сделать для них такое, чтобы оны поняли – с добрым сердцем мы пришли?..

— С добрым сердцем? А сколько они наших ребят погубили, — оглянувшись на голос, полковник увидел, что его слушают все.

— Да, погубили, но не все так просто. Они всегда защищали свою землю. Защищали от враждебных племен и жестоких колонизаторов. Откуда им было знать, что в моем сердце не было зла? Ведь даже мой предшественник, такой же капитан, как и я, не стал вникать в суть, а все сделал так, чтобы они боялись. Оборудовал круглосуточный пост у колодца, заминировал подходы к своему лагерю, установил проволочное заграждение… Да, он сделал все по уставу. По своему уставу, но на их земле…

А у них вода дороже золота. И теперь за ней надо ходить под дулами автоматов! Я пост снял и приказал, чтобы наши за водой ходили тогда, когда у колодца не было местных жителей. У них воду на полив носят только женщины, а законы шариата запрещают женщине появляться на глаза чужих мужчин, вот и получилось так, что все пришло в запустение. Когда пост снял, они все наверстать упущенное хотели – целый день вереницей к колодцу ходили…

Потом у меня замысел возник из опыта житейского, — как им с водой помочь. Я начинал службу свою в Алма-Ате, а там есть речушка горная – Каскиленка называется. Начало берет она свое из горного ледника, а ледник расположен так, что утром рано, когда в городе еще темно, ледник уже весь в лучах солнца и начинает таять. Вода быстро наполняет русло реки и устремляется вниз к городу. Здесь горожане заковали русло в бетон и распределили по уличным арыкам.

Город Алма-Ата расположен на склоне большого горного плато, а его улицы прорезаны так, что каждая из них ведет вас вверх или вниз. Вдоль улиц, с обеих сторон, проложены арыки, из которых пьют воду не только каштаны, которых в Алма-Ате великое множество, но воздух наполняется свежестью и прохладой. В послеобеденное время ледник прячется от солнца в тени гор, и вода в Каскиленке постепенно убывает. К вечеру смолкает шум ее и в арыках…

Там, в Афганистане, прямо за нашими позициями, протекала похожая речушка, — быстрая с утра и почти полностью стихающая вечером. От наших позиций и от аула она отделялась высоким хребтом, похожим на верблюжий горб. По седловине этого горба можно было проложить канал и, если не всю речку, то часть ее завернуть в аул. Безусловно, я понимал, что на такую работу мене никто не даст «добро», а потому надо было искать какие-то обходные пути.

Однажды, готовя на утверждение месячный план занятий роты по повышению боевой и политической подготовки, я вписал в него следующее: «С целью бесперебойного обеспечения подразделения водой провести силами личного состава роты работы по созданию водоотводного канала на такой-то речке». Командир полка наверняка подписал план, не читая, иначе бы прислал запрос на финансовые и материальные расходы.

Не мудрствуя лукаво, мы заложили в седловину несколько килограммов тротила, и рвануло так, что заметили в штабе полка, который был расположен в двадцати километрах от нас.

Оттуда запрос: «Что у вас происходит?» «Все нормально, — отвечаю. – Занимаемся углублением русла канала, согласно плану по повышения…»

«Какого канала, мать вашу…» К вечеру прилетел начальник штаба полковник Жмурко. Я ему все объяснил, а он только руками развел: «Все правильно. Надо только надлежащим образом взрывчатку списать… Мы же не «ВзрывПром». Мы армия и не можем на всякие непотребные вещи боевой запас тратить».

Посмотрели бы вы, как они в первый день воде радовались… нет-нет, не в первый. В первый день вода до аула не дошла – солдатики наши ее в окопы и блиндажи пустили. Я им приказал, чтобы они через расположение наше пропустили, а они ее в окопы направили. Радовались, как дети, и все затопили…

А вечером, когда поток истек, исправили русло так, чтобы вода протекала сквозь наши позиции дальше к аулу. Местные за нами поначалу только наблюдали, а когда увидели, что седловину мы пробили, прислали старейшин с деньгами: «Продай нам воду». «Вашу воду вам продать. Нет, не будет такого!» Это их несколько смутило – почему этот «рушави» не берет денег? Что потребует вместо денег? Но потом все образумилось.

Как только первые струи потекли по улице аула, вмиг собрались все его жители. Я к ним подошел, хотел вместе с ними порадоваться, а тут одна женщина пожилая подбежала ко мне и стала что-то кричать.

«Что она хочет?» — спрашиваю у переводчика. «Она говорит, что ее сын воюет против «рушави», и когда придет сюда, то убьет всех вас». «Скажи ей — не убьет! Потому что память о нас будет жить вечно в этом ручье». Она ушла, а я стоял и думал о том, как много еще взрывчатки надо потратить на «непотребные» вещи, чтобы она нам поверила…

Потом какая-то сволочь донос написала, я думаю, что переводчик, уж очень точно он все обрисовал, что мы, мол, не воюем, а якшаемся с врагами афганского народа. Громов к себе вызвал, говорит: «Спасибо за службу, собирайся в Москву в академию. Нам умные люди нужны позарез». Про донос ни гу-гу, про то мне знакомый из особого отдела все рассказал…

Я в Москву прилетел, а за мной и приказ о присвоении внеочередного звания. После академии, я опять к Громову просился, но отправили в Анголу советником. Там я тоже долго не задержался, УНИТА за мою голову сто тысяч долларов обещали. Я с «друзьями» операцию одну разработал, и мы склад вещевой отбили, там продуктов и товаров на полтора миллиона долларов. Американцы их хорошо снабжали. Ну, за сто тысяч «друзья» решили меня продать, ждали удобного случая. Слава Богу, разведка наша хорошо сработала, и меня вовремя оттуда убрали, но уже в звании подполковника. И на Кубе был, и в Германии…

В конце концов, направили в Ереван заместителем военкома республики. Полковничья должность. А я с военкомом сработался,.. как сработался? Я всю оперативную работу выполнял, а он больше по ресторанах, да по бабам. Но каждый месяц в Москву представление отправлял, чтобы мне полковника присвоили.

— Да, везет же людям, — мужик в ватнике попытался сказать что-то свое, но на него зашумели, — молчи, Сырой, пусть рассказывает.

— Я уже все рассказал, что зря трепаться. Вы что, Андрей Павлович, хотите меня на службу взять что так допрашиваете?

— Да, назначаю тебя Министром Внутренних Дел. Мне такой человек, как ты, тоже нужен — я же не глупее Громова.

— Вы что шутите, Андрей Павлович? — полковник поднялся с нар.

— Нет, не шучу. Как ты уже заметил, шучу я очень редко, так что считай себя с этой минуту Министром.

— Служу Совет… — он замялся

Продолжение следует….

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *